Драматическая мистерия в 3-х актах

Посвящается памяти поляков,

принявших мученическую смерть

от рук гитлеровских «каинов»

за помощь и предоставление убежища евреям

Действующие лица:

НАСТОЯТЕЛЬ МОНАСТЫРЯ

ЭММАНУИЛ БЛАТТ

БОРН, штурмбаннфюрер СС

ЧЕЛОВЕК ИЗ ПОДПОЛЬЯ

ЮЛИЯ  ХОМИН

ХОР из двенадцати священников

ДВА БРАТА-МОНАХА

ДВА СОЛДАТА СС

Настоятель, священники и братья одеты в белые монашеские облачения.

События происходят в монастыре, во время гитлеровской оккупации Польши.

А К Т   П Е Р В Ы Й

Готическая трапезная в монастыре. На центральной стене, между двумя окнами, по обеим сторонам которых висят занавески, находится большой крест с распятым Христом в человеческий рост. Длинный стол, накрытый темно-пурпуровой тканью. Кресло с высокой спинкой и табуретки. Слева и справа — двери. Доносятся звуки органной музыки.

ХОР

Наша родина была плодоносящим виноградником

До тех пор,

Пока на нее не напали

Племена Мосоха*, и племена Кедара**,

И орды Раава***.

ПЕРВЫЙ СВЯЩЕННИК

Наша земля горька от крови.

ВТОРОЙ СВЯЩЕННИК

Хотя мы не знаем,

Почему Бог

Избрал эти холмы и низины

Местом горечи и крови,

Но верим,

Что если Его выбор

Пал на нашу землю,

В непостижимых замыслах Божьих

Она исполнит

Свое глубокое предназначенье.

ХОР

Многострадальная земля,

Благословенна будь

В свой час.

ТРЕТИЙ СВЯЩЕННИК

Это время отчаянья, виселиц

И лиц, покрытых кощунственными надписями.

ЧЕТВЕРТЫЙ СВЯЩЕННИК

Людская жизнь значит не больше,

Чем сломанная ветка,

Чем камешек, отброшенный ногой,

Чем на помойку выброшенный хлам.

ПЯТЫЙ СВЯЩЕННИК

Хотя мы не знаем,

Почему Бог

Избрал наше время

Для Своего огня,

Но верим,

Что если Его выбор

Пал на нашу эпоху,

В непостижимых замыслах Божьих

Она исполнит

Свое глубокое предназначенье.

ХОР

Благословенна будь,

Пора Господнего огня.

ШЕСТОЙ СВЯЩЕННИК

Эта готическая трапезная в монастыре —

Метафора времени.

СЕДЬМОЙ СВЯЩЕННИК

В этой метафоре человек

Определяется через Бога,

А Бог — при помощи человека.

ВОСЬМОЙ СВЯЩЕННИК

Мы посыпали головы покаянными псалмами,

Как пеплом сожженных людей.

ДЕВЯТЫЙ СВЯЩЕННИК

Мы не знаем,

Почему Бог

Избрал наш путь

Для Своего гнева,

Но верим,

Что если Его выбор

Пал на наш путь,

В непостижимых замыслах Божьих

Он исполнит

Свое глубокое предназначенье.

ХОР

Да будут благословенны

Все замыслы Господа.

ДЕСЯТЫЙ СВЯЩЕННИК

Наш монастырь высится на холме.

Из окон монастыря видна дорога,

Ведущая в город.

ОДИННАДЦАТЫЙ СВЯЩЕННИК

И виден пасмурный день, уходящий

Вглубь сиротливого горизонта.

ДВЕНАДЦАТЫЙ СВЯЩЕННИК

И видно людей, которых ведут

Вглубь самого ада.

ХОР

Пусть благословение Господа

Всегда хранит наш монастырь.

Молчание.

ПЕРВЫЙ СВЯЩЕННИК

Зачем мы смотрим в сторону города?

ВТОРОЙ СВЯЩЕННИК

Зачем мы смотрим вдаль?

ТРЕТИЙ СВЯЩЕННИК

Зачем мы смотрим в глубины ада?

ХОР

Не будем смотреть! Не будем смотреть!

ЧЕТВЕРТЫЙ СВЯЩЕННИК

Закроем глаза!

ПЯТЫЙ СВЯЩЕННИК

С закрытыми глазами будем молиться Богу!

НЕСКОЛЬКО ГОЛОСОВ (с отчаяньем)

Нет! Нет! Нет!

ШЕСТОЙ СВЯЩЕННИК

Разве можно молиться Богу

С закрытыми глазами,

Когда земля не может вынести

Столько крови!

СЕДЬМОЙ СВЯЩЕННИК

Когда земля не может вынести

Столько огня!

ВОСЬМОЙ СВЯЩЕННИК

Когда на улицах и площадях

Валяются трупы

Детей, стариков, мужчин и женщин!

ДЕВЯТЫЙ СВЯЩЕННИК

А рядом лежат убитые кошки, собаки...

ДЕСЯТЫЙ СВЯЩЕННИК

В подтвержденье того,

Что человеческий жребий

Выпал и на долю животных!

ПЕРВЫЙ СВЯЩЕННИК

Когда догорают последние огни в гетто...

ВТОРОЙ СВЯЩЕННИК

И никто уже не отличит

Сгоревшее полено

От сожженного человека...

ПРАВАЯ ПОЛОВИНА ХОРА

Не закрывайте глаз!

ЛЕВАЯ ПОЛОВИНА ХОРА

С открытыми глазами будем молиться Богу!

ХОР

Будем смотреть вглубь самого ада!

Смотрите! Смотрите! Смотрите!

Молчание.

ТРЕТИЙ СВЯЩЕННИК

Борн руководит бойней.

ЧЕТВЕРТЫЙ СВЯЩЕННИК

Борн собственноручно убивает людей.

ПЯТЫЙ СВЯЩЕННИК

Борн...

ШЕСТОЙ СВЯЩЕННИК

Борн...

СЕДЬМОЙ СВЯЩЕННИК

Борн...

ХОР (шепотом)

Борн... Борн... Борн...

Молчание.

ПЕРВЫЙ СВЯЩЕННИК

Вот уже сколько дней его не было в монастыре.

ВТОРОЙ СВЯЩЕННИК

Еще придет.

ТРЕТИЙ СВЯЩЕННИК

Наверняка придет.

ЧЕТВЕРТЫЙ СВЯЩЕННИК (с отчаяньем)

Должен прийти!

ПЯТЫЙ СВЯЩЕННИК (беспомощно)

Что ему нужно от настоятеля?

ШЕСТОЙ СВЯЩЕННИК

Бедный настоятель.

СЕДЬМОЙ СВЯЩЕННИК

Он сильно постарел.

ВОСЬМОЙ СВЯЩЕННИК

И поседел.

ДЕВЯТЫЙ СВЯЩЕННИК

Каждый день перед утренней мессой

Он садится в исповедальне и ждет верующих,

Желающих исповедаться Богу в своих грехах.

Но он напрасно ждет, потому что никто

Не преклоняет колен перед ним.

Он уходит грустный, задумчивый...

ДЕСЯТЫЙ СВЯЩЕННИК

Люди привыкли судить по внешнему виду,

Потому что внешность облегчает оценки

Для тех, кто любит судить поверхностно,

Тем более, что человеческая натура,

Отравленная ядом греха, охотно находит

В виновности ближнего собственное очищение.

ПЕРВЫЙ СВЯЩЕННИК

Я верю в честность настоятеля.

ВТОРОЙ СВЯЩЕННИК

Я не могу понять...

ОДИННАДЦАТЫЙ СВЯЩЕННИК (перебивает)

Никто не понимает.

ДВЕНАДЦАТЫЙ СВЯЩЕННИК

Эти посещения сеют тревогу

Среди городских жителей

И становятся причиной сплетен и слухов.

Мне кажется, пришло время

Начистоту поговорить с настоятелем.

ПЕРВЫЙ СВЯЩЕННИК

Я говорить не буду. Не вижу причины.

Я полностью доверяю настоятелю.

ВТОРОЙ СВЯЩЕННИК

Мы все верим в невиновность настоятеля, но...

ТРЕТИЙ СВЯЩЕННИК

Избавь меня Бог от подозрений.

ЧЕТВЕРТЫЙ СВЯЩЕННИК

Я тоже полностью доверяю настоятелю.

ОДИННАДЦАТЫЙ СВЯЩЕННИК (с беспокойством)

Речь идет о монастыре...

ДВЕНАДЦАТЫЙ СВЯЩЕННИК

Горожане называют нас предателями.

Встречая нас в городе,

Они отводят глаза в сторону.

ОДИННАДЦАТЫЙ СВЯЩЕННИК

Или быстро переходят на другую

Сторону улицы, словно заслышав

Звук трещотки в руке прокаженного.

ХОР

Да снимет с нас Бог бремя таких испытаний.

ДВА БРАТА (входят, ставят на стол тарелки и кладут хлеб)

НАСТОЯТЕЛЬ (входит, останавливается посередине трапезной, крестится и складывает руки для молитвы)

ХОР (крестится и складывает руки для молитвы)

НАСТОЯТЕЛЬ

Benedicite...*

ХОР

Benedicite.

НАСТОЯТЕЛЬ

Oculi omnium...

ХОР

In te sperant Domine, et tu das illis escam in tempore opportuno.

Aperis tu manum tuam et imples omne animal benedictione.

НАСТОЯТЕЛЬ

Gloria Patri et Filio et Spiritui Sancto...

ХОР

Sicut erat in principio et nunc et semper et in saecula saeculorum. Amen.

НАСТОЯТЕЛЬ

Kyrie Eleison...

ХОР

Christe Eleison, Kyrie Eleison.

НАСТОЯТЕЛЬ

Amen.

ХОР

Amen.

НАСТОЯТЕЛЬ и ХОР (крестятся и садятся за стол. Настоятель садится в кресло. Все едят.)

ПЕРВЫЙ СВЯЩЕННИК (открывает «Римский мартиролог»** и, стоя немного сбоку, читает фрагмент, посвященный жизнеописанию Папы и мученика Климента I)

Natalis sancti Clementis Primi, Papae et Martyris, qui tertius post beatum Petrum Apostolum, pontificatum tenuit, et, in persecutione Traiani, apud Chersonesum relegatus, ibi, alligata ad eius collum anchora, praecipitatus in mare, martyrio coronatur. Ipsius autem corpus, Hadriano Secundo Summo Pontifice, a sancto Cyrillo et Methodio fratribus Romam translatum, in Ecclesia quae eius nomine antea fuerat exstructa, honorifice reconditum est. Et alibi aliorum plurimorum sanctorum Martyrum et Confessorum atque sanctarum Virginum.

БЛАТТ (останавливается слева в дверях во время чтения последнего предложения. Он выглядит, словно призрак, весь оборванный и грязный. Взглядом затравленного зверя окидывает присутствующих и смотрит на распятие. Снимает с головы шапку и мнет ее в руках. Делает несколько шагов вперед. Неуверенно начинает говорить.)

Здравствуйте... Простите...

ХОР (встревоженно смотрит на человека, стоящего у стены. Несколько священников поднимаются со стульев.)

БЛАТТ

Простите...

ХОР

Еврей... Еврей... Еврей!..

БЛАТТ (смутившись)

Да. Еврей...

НЕСКОЛЬКО ГОЛОСОВ ИЗ ХОРА

Как вы здесь оказались? Господи! Что вы здесь делаете?

БЛАТТ (неуверенно)

Я перелез через стену в саду...

И вошел в монастырь через боковую дверь.

Она была открыта...

ОДИННАДЦАТЫЙ СВЯЩЕННИК

Откуда вы?

БЛАТТ

Из города. Оттуда, снизу.

ДВЕНАДЦАТЫЙ СВЯЩЕННИК

Вы убежали?

БЛАТТ

Да... Кто здесь настоятель?

НАСТОЯТЕЛЬ

Я настоятель.

БЛАТТ

Я два дня ничего не ел.

Я очень голоден.

Мне было страшно идти к людям...

НАСТОЯТЕЛЬ

Дайте ему поесть.

БРАТ (ставит на стол хлеб и тарелку с супом)

НАСТОЯТЕЛЬ

Садитесь. Пожалуйста, ешьте.

БЛАТТ (садится. Жадно ест.)

НАСТОЯТЕЛЬ (делает брату знак рукой, чтобы тот подлил Блатту суп и подал хлеб)

БРАТ (подливает суп и подает хлеб)

БЛАТТ (ест)

Там — ад. Но этот ад

Не расступится, как Красное море,

И Эммануил Блатт не перейдет

Сухими стопами на другой берег. Не перейдет.

Эммануил Блатт — это я. Столяр.

Перед войной я работал вместе с отцом.

У нас была столярная мастерская в городе.

Прямо рядом с рынком. На еврейской улице.

Снаружи была вывеска. А вход со двора.

Никто из моей семьи не остался в живых.

Никто. Только я. Я бежал в лес.

Несколько десятков евреев тоже убежали в лес.

Сейчас проводят облавы с собаками. Всех схватят.

У гитлеровских собак хороший нюх. (Встает.) Спасибо.

ХОР (молчит)

НАСТОЯТЕЛЬ (молчит)

БЛАТТ

Или... Ну, я пойду...

ХОР (молчит)

НАСТОЯТЕЛЬ (молчит)

БЛАТТ

Мне идти?

ХОР (молчит)

НАСТОЯТЕЛЬ (молчит)

БЛАТТ

Мне идти? Если я побреюсь,

То не буду похож на еврея.

Не бойтесь. Когда я побреюсь...

ХОР (молчит)

НАСТОЯТЕЛЬ (молчит)

БЛАТТ

У меня нос без горбинки и губы не толстые.

У меня голубые глаза.

Посмотрите, они голубые, голубые, голубые...

(Идет от одного отца к другому, широко открывая глаза в доказательство того, что у него голубые глаза. Он говорит со страхом, так как боится, что отцы вопреки очевидной — очевидной? — истине могут ему не поверить.)

Теперь такие голубые глаза — это большая ценность.

Когда я был маленьким, моя мать всегда говорила:

«У Эммануила христианские глаза.

Как небо».

(После небольшой паузы)

Мне некуда идти. Мне некуда идти.

Вы были в городе? В этом аду?

Вы знаете, что происходит там?

Евреев вытаскивали из подвалов и убежищ,

Расстреливали на месте, а трупы вывозили

На телегах за город, где их хоронили,

Как падаль, в ямах.

И кто бы подумал, что история избранного народа

Закончится на помойке!

Одних гнали на кладбище, словно стадо овец,

И там убивали на старых, замшелых гробницах,

Как на жертвенных камнях.

Но не все умирали сразу.

Некоторые поднимались с отчаянным стоном:

«Шема Исраэль, Адонай Элохену, Адонай эхад!»*

Но Борн — вы знаете Борна? — стоял рядом,

Как ангел смерти, и добивал тех,

Кто еще подавал слабые признаки жизни.

(После паузы.)

А посреди улицы лежал ребенок

С обожженными руками и ногами.

Он уже и не плакал — наверное, не было сил.

А рядом стояла мать и, как о милости, умоляла немца

О смерти для ребенка и для себя.

Солдат вытащил револьвер и, точно прицелившись,

Выстрелил. Тело вздрогнуло

И, словно свернутая палатка, упало на землю.

Немец спокойно ушел, а мать

Бежала за ним и выла: «А меня! А меня!»

Я до сих пор слышу вопли той женщины

И вижу ее лицо, обращенное к небу,

Красное, словно зарево, от проклятий и брани.

Мне некуда идти. Мне некуда идти.

Неужели я в самом деле похож на еврея?

ПЕРВЫЙ СВЯЩЕННИК

Мы обычные люди.

ВТОРОЙ СВЯЩЕННИК

Просто несчастные люди

ТРЕТИЙ СВЯЩЕННИК

Такие же, как и вы.

ЧЕТВЕРТЫЙ СВЯЩЕННИК

Почему человек никогда не готов

К приходу последнего часа?

ПЯТЫЙ СВЯЩЕННИК

И Бог испытывал муку

В Гефсиманском саду.

ШЕСТОЙ СВЯЩЕННИК

Его лицо было покрыто потом.

СЕДЬМОЙ СВЯЩЕННИК

Нам не известно, когда человеку

Суждено оказаться в Гефсиманском саду.

ВОСЬМОЙ СВЯЩЕННИК

Мы всего лишь люди.

ДЕВЯТЫЙ СВЯЩЕННИК

Бедные люди.

ДЕСЯТЫЙ СВЯЩЕННИК

Такие же, как и вы.

ХОР

Да поможет Бог людям,

Которые ждут в Гефсиманском саду,

Словно среди пылающих снов.

БЛАТТ

О, сколько раз я смотрел людям в глаза

И видел в этих глазах собственную могилу

Или, в лучшем случае, — милосердие,

Купленное за грош. Выгодное милосердие...

Когда я бежал из горящего гетто,

Какая-то женщина показала мне этот монастырь

И шепнула, что здесь живут добрые отцы,

Которые не откажут еврею в помощи.

Я пришел к вам, в ваш монастырь,

Так как мне показалось, что это был голос ангела.

Но, может быть, Господь уже не посылает ангелов.

(Некоторое время молчит.)

Ну, я пойду...

(После паузы.)

Я понимаю, что все боятся.

Кому же не страшно?..

Вы боитесь, и я боюсь.

Одни боятся, и другие боятся.

Ваша боязнь такая же, как и моя.

У нас одинаково трясутся колени,

И одинаково страх сжимает горло.

Зачем говорить о человеке и Боге?

Человек жесток, а Бог равнодушно

Взирает на наши страдания,

Несправедливости и мучения.

Он уселся на небе, закурил большую сигару

И, читая газету, делает вид, что ничего не видит.

Ну, я пойду...

(Идет к дверям.)

ПЕРВЫЙ СВЯЩЕННИК

Не надо, не уходите!

ВТОРОЙ СВЯЩЕННИК

Пожалуйста, подождите!

ТРЕТИЙ СВЯЩЕННИК

Что же делать?

ЧЕТВЕРТЫЙ СВЯЩЕННИК

Что же делать?

ПЯТЫЙ СВЯЩЕННИК

Пожалуйста, подождите!

ШЕСТОЙ СВЯЩЕННИК

Пожалуйста, подождите!

БЛАТТ

Зачем?

ПРАВАЯ ПОЛОВИНА ХОРА

Боже, услышь

Наши молитвы.

ЛЕВАЯ ПОЛОВИНА ХОРА

Боже, сделай так, чтобы мы не упали

На этом трудном пути.

НАСТОЯТЕЛЬ

И не отдали кесарю то,

Что принадлежит Богу.

Молчание.

ПРАВАЯ ПОЛОВИНА ХОРА

Да простит нам Христос

Эти минуты слабости.

ЛЕВАЯ ПОЛОВИНА ХОРА

Да простит нам Христос

Эти минуты тревоги.

ПРАВАЯ ПОЛОВИНА ХОРА

Да простит нам Христос

Любованье собой.

ЛЕВАЯ ПОЛОВИНА ХОРА

Да простит нам Христос

Охлаждение сердца.

НАСТОЯТЕЛЬ

Дайте ему монашескую одежду. 

Пусть будет одним из нас.

БЛАТТ (хватает руку настоятеля, хочет ее поцеловать)

Я... отец настоятель... я...

НАСТОЯТЕЛЬ (отдергивает руку)

Нет... нет...

ХОР (очень тихо)

Дадим ему одежду. 

Он будет одним из нас.

(Слышится гудок автомобиля.)

ПЕРВЫЙ СВЯЩЕННИК

Приехал!

ВТОРОЙ СВЯЩЕННИК

Опять приехал!

ХОР (шепотом)

Возьмем еврея к себе.

(Отцы окружают Блатта и быстро выходят в левые двери.)

НАСТОЯТЕЛЬ (встает на колени перед распятием и молится)

БОРН (входит через правые двери. Ждет.)

НАСТОЯТЕЛЬ (поднимается с колен)

БОРН

Здравствуй.

НАСТОЯТЕЛЬ

Добрый день.

БОРН

Проезжая мимо монастыря, я подумал:

«Зайду к моему дорогому отцу», —

И велел шоферу остановить машину.

Что хорошего у тебя? Как дела? Как здоровье?

НАСТОЯТЕЛЬ

Спасибо.

БОРН

Сейчас я поеду дальше. У меня много дел.

Но вечером, возвращаясь в город,

Я зайду к тебе поговорить. Хорошо?

НАСТОЯТЕЛЬ (молчит)

БОРН

Как у вас холодно! Вы что, не топите?

Может, вам нечем топить?

НАСТОЯТЕЛЬ

Нечем.

БОРН

Почему ты до сих пор мне ничего об этом не сказал?

Завтра я велю прислать тебе несколько телег с углем.

НАСТОЯТЕЛЬ

Спасибо. Не присылай. Мы не примем его.

БОРН

Почему?

НАСТОЯТЕЛЬ

Нам он не нужен.

БОРН

Предпочитаете мерзнуть?

НАСТОЯТЕЛЬ

Да.

БОРН

Почему?

НАСТОЯТЕЛЬ

Молитвы быстрее доходят до неба,

Когда их читают в необогретых стенах.

БОРН

Ты так думаешь?

НАСТОЯТЕЛЬ

Я в этом уверен.

БОРН

Но я предпочту говорить с тобой в теплой трапезной.

Завтра весь город выйдет на улицу,

Чтобы увидеть уголь, посланный в монастырь.

Все увидят, что святые отцы пользуются

Поддержкой Борна, которую они выпросили

У Бога горячей молитвой и набожной жизнью.

Это — хорошая реклама для вашего Бога,

А в некотором смысле — и для меня,

Ведь приятно быть орудием в руках Провидения.

(После паузы.)

Часто я удивляюсь, откуда во мне берется

Непреодолимая слабость к тебе.

Зачем я сюда прихожу

И беседую с человеком, который,

По сути — мой непримиримый враг.

НАСТОЯТЕЛЬ

Я тебе не враг.

БЛАТТ

Не притворяйся овечкой.

НАСТОЯТЕЛЬ

Я — враг всякого зла...

БОРН

... которое есть во мне. Ты это хотел сказать?

Я бы присвоил тебе титул

Блаженного доктора за гениальный талант,

С помощью которого даже ненависти

Ты придаешь очертания любви.

Меня всегда поражали в тебе способности

Искусного мага, который умеет

Быстрым движением руки вытаскивать

Из кармана кроликов и птиц.

(С улыбкой)

Магистр двуличия! Уже в Риме ты проявлял

В этой области необычайный талант!

НАСТОЯТЕЛЬ

Но все же я был в то время

Менее проницателен, чем ты.

Я не мог предвидеть, что под сутаной

Моего товарища, смиренного семинариста

Из Германской Коллегии*, бьется сердце

Будущего коменданта...

БОРН (обрывает его)

На земле и на небе происходят такие вещи,

Которые не снились даже набожным священникам.

Я помню один из римских дней,

Когда мы шли вдоль берега Тибра,

Желтой, меланхоличной реки, текущей...

Я подумал тогда, что эта река течет

Как бы во тьму без границ, в небытие...

Река моих первых тревог,

Река моих первых разочарований.

НАСТОЯТЕЛЬ

Ты не умел верить.

БОРН

Мое сомнение было моей победой.

НАСТОЯТЕЛЬ

Над кем?

БОРН

Над тобой.

НАСТОЯТЕЛЬ

Разве стоило потерять веру в Бога

Ради победы над таким червем,

Как я?

БОРН

Бог, Который сошел ко мне с библейских стихов,

Заслонил мне путь к моему народу.

Его небо легло поперек моей истории.

Я сжег небо, как одежду больных чумой,

Я закрыл уста для молитвы, словно глаза умерших,

И сделал это перед пустынным Богом, Который,

Взмахивая литургическими облачениями, хотел покорить

И поставить на колени мое человеческое достоинство!

Обрезанный Бог! Крикливый псаломщик!

Я усомнился в Нем, чтобы поверить в Германию!

НАСТОЯТЕЛЬ

Ты поверил в каркающие виселицы...

БОРН (перебивает)

Дорогой мой, тебя никто здесь не обижает.

Живешь себе спокойно под моей опекой,

И жители города очень тебе завидуют.

НАСТОЯТЕЛЬ

Что ты имеешь в виду?

БОРН

Что за странный вопрос?!

Я люблю с тобой говорить, люблю спорить,

Я люблю находиться в твоем обществе,

Хотя не люблю вспоминать

Времена нашей юности.

НАСТОЯТЕЛЬ

Памяти не убьешь.

БОРН

Всякий раз, когда я стою над братской могилой

И выстрелами из браунинга добиваю евреев,

У каждого из них — лицо римского семинариста,

Шуршащего сутаной

Среди распятых легенд.

НАСТОЯТЕЛЬ (нетерпеливо)

Зачем ты пришел?

БОРН

Какой ты занятой!

НАСТОЯТЕЛЬ

Да, я занят.

БОРН

Чем?

НАСТОЯТЕЛЬ

Монастырем и молитвой.

БОРН

За кого же ты молишься?

НАСТОЯТЕЛЬ

За тебя.

БОРН

Чтобы я обратился?

НАСТОЯТЕЛЬ

Да. И за тех, кто погибает там, внизу.

БОРН

За евреев!

НАСТОЯТЕЛЬ

Этого права ты не можешь меня лишить.

БОРН

Тогда, конечно, у тебя много работы.

Но может, и ты признаешь, что я забочусь о том,

Чтобы у тебя хватало поводов для молитв.

Ты чувствуешь запах гари? Этот чад, словно облако,

Висит в воздухе и своим отвратительным запахом

Постоянно вызывает у меня тошноту.

Мы закончили в городе действия против евреев.

Город стал чистым и белым. Белее снега.

Ты ведь знаешь эту прекрасную метафору. Не так ли?..

Хочу тебя предостеречь.

НАСТОЯТЕЛЬ

От чего?

БОРН

Группа евреев ускользнула из города

И скрывается в окрестных лесах.

Дорогой мой, не вздумай уступить

Чувству жалости и дать убежище беглецам,

Потому что тогда у меня не будет никакой

Возможности спасти тебя и монастырь.

Иначе мне придется поступить согласно приказу,

Полученному от начальства.

НАСТОЯТЕЛЬ

Тобой движет забота о монастыре?

БОРН

Об этом мы поговорим вечером, когда я вернусь

После облавы на евреев. Я зайду к тебе,

Хотя знаю, что мои посещения добавляют тебе

Мучений, тревог, волнений и... стыда.

Несмотря на это, я не могу отказаться от наших встреч,

Которые для меня — источник глубоких переживаний.

Это такое удовольствие — обмениваться с тобой

Взглядами на философские и религиозные темы!

Ну, будь здоров! До вечера.

(Уходит.)

НАСТОЯТЕЛЬ (выходит вслед за Борном)

Некоторое время трапезная пустует.

ЮЛИЯ (входит в левую дверь)

НАСТОЯТЕЛЬ (возвращается и замечает Юлию)

Кто вы? Что вы здесь делаете? Это монастырь.

Сюда нельзя входить женщинам.

ЮЛИЯ

Э-э, оставим глупые предрассудки!

Я все равно уже здесь.

НАСТОЯТЕЛЬ

Как вы сюда вошли? Кто вас впустил?

ЮЛИЯ

Никто меня не впускал. Можно присесть?

(садится на стол и окидывает взглядом трапезную)

Это и есть монастырь? Как у вас холодно!

(После паузы.)

Я была в церкви. Мне нравится ваша церковь.

Вы мне не верите? Иногда я молюсь.

Не всегда. Иногда. Когда приходит желание.

Я не люблю докучать Богу просьбами.

Садитесь, отец. Прошу вас. Поговорим.

НАСТОЯТЕЛЬ (стоит и молчит)

ЮЛИЯ

Что вы рассматриваете меня? Чулки? Шелковые.

(Закидывает ногу на ногу.)

НАСТОЯТЕЛЬ (молчит)

ЮЛИЯ

Сегодня мне захотелось помолиться.

НАСТОЯТЕЛЬ

Хорошо, что вы чувствуете потребность в молитве.

ЮЛИЯ

Я встала на колени перед образом Богоматери,

Стоящей в боковом нефе вашего храма.

НАСТОЯТЕЛЬ

Божия Матерь уже многих людей обратила к Богу.

ЮЛИЯ

Совсем непросто молиться...

НАСТОЯТЕЛЬ (перебивает)

Верно...

ЮЛИЯ

... перед вашей Богоматерью.

НАСТОЯТЕЛЬ

Почему?

ЮЛИЯ (встает)

Вы повесили Ей на шею

Нитку великолепного жемчуга. Зачем вы делаете

Из алтаря витрину ювелирного магазина?

Жемчуг и золото отрывают людей от Бога

И заставляют думать о счастье земном.

Я не смогла молиться. Сразу вспомнила

Свое детство, нужду и голод...

НАСТОЯТЕЛЬ (смотрит на Юлию)

ЮЛИЯ

Вы когда-нибудь голодали?

Вы знаете Бога, но не знаете жизни.

Эти драгоценности должны вернуться к людям,

Потому что бедным они нужнее, чем вам...

НАСТОЯТЕЛЬ

Это — благодарственные дары,

Пожертвованные Богу...

ЮЛИЯ (перебивает)

Богу наплевать на эти жертвы,

Тем более, что из них Он Сам имеет немного.

НАСТОЯТЕЛЬ

Это богохульство...

ЮЛИЯ

Богохульство... богохульство... 

Когда вам что-то не по душе,

Вы пугаете нас адом, как огородным пугалом.

Этот жемчуг прекрасен, хотя и утратил свой блеск...

НАСТОЯТЕЛЬ

Не будем больше о жемчуге. Зачем вы пришли?

ЮЛИЯ (усмехается)

Ювелиры говорят, что жемчуг на шее женщины

Обретает новую жизнь.

Этот жемчуг мне очень нравится, очень... очень...

Я хочу получить его из ваших добрых рук.

НАСТОЯТЕЛЬ

Что?!

ЮЛИЯ

Этот подарок будет мне заслуженной платой

За все плохие слова, которые вы когда-то

Сказали обо мне с амвона.

НАСТОЯТЕЛЬ

Я? О вас?

ЮЛИЯ

Это было перед войной. Вы не помните?

НАСТОЯТЕЛЬ (пытается вспомнить)

Нет, не помню...

ЮЛИЯ

Вы чуть ли не проклинали меня.

НАСТОЯТЕЛЬ

Я? Вас?

ЮЛИЯ

Вы тогда говорили... О, что вы говорили!

Что я — распутница, зараза, трясина.

Я уже не могу повторить тех слов,

Которые в порыве гнева вы говорили против меня.

НАСТОЯТЕЛЬ

Я вас вижу впервые.

Не знаю, кто вы такая. Не знаю, как вас зовут...

ЮЛИЯ (перебивает)

Меня зовут Юлия Хомин...

Вы не знаете моего имени? Не знаете?!

И вы никогда обо мне не говорили с амвона?

Не делайте из меня дуру!

Вы заклеймили меня по имени!

НАСТОЯТЕЛЬ (резко)

Это неправда!

ЮЛИЯ (с грустью)

А мне не на что было жить.

Я тогда принимала гостей,

В основном — пожилых мужчин, 

Потому что они больше платили

И ничего не требовали. Они быстро уставали.

Как правило, лет пятидесяти, с брюшком и золотыми часами.

НАСТОЯТЕЛЬ (закрывает лицо руками)

ЮЛИЯ

А теперь? Хм. Теперь другое время.

Мне не надо связываться со стариками,

У меня один мужчина, и я очень счастлива.

Он немец. И среди немцев есть честные люди.

Представьте себе, этот немец

Со мною так добр, мил и внимателен,

Как ни один из тех, с кем я жила до него.

Он хороший. Он дал мне прекрасный дом,

Подарил шубу из лисы и каракуля. 

Он говорит со мной нежно,

Всегда произносит ласковые слова.

А вечерами играет старинные вальсы на пианино...

Я сижу возле камина... и слушаю... слушаю...

(После паузы)

У меня есть квартира, пианино, шуба,

Но еще я хочу иметь ожерелье из прекрасных жемчужин.

Именно то, с алтаря... В подарок от вас...

НАСТОЯТЕЛЬ

Вы, наверное, сумасшедшая.

ЮЛИЯ

Пойдемте в церковь. Вы снимете жемчуг

С шеи Богоматери и любезно преподнесете его мне. 

Пожалуйста. Пойдемте, настоятель.

НАСТОЯТЕЛЬ

Не знаю, чему мне больше удивляться —

Вашей наглости или цинизму?

ЮЛИЯ

Только заботе, отче, только заботе.

НАСТОЯТЕЛЬ

О чем?

ЮЛИЯ

Иногда, лежа в постели, я закрываю глаза,

И мне кажется, что я снова слышу на лестнице

Шаги гостя, который на цыпочках крадется

По коридору, а потом осторожно открывает дверь,

Входит в комнату, садится на кровать

И начинает своими лапами гулять по моему телу...

Вспотевшими лапами... по шее... по груди...

(После паузы)

О, эти тела, воняющие козлом, и жуткие глаза,

В которых нет ничего, кроме холодного исступления!

(После паузы)

У меня должны быть деньги! На эти деньги

Я должна создать для себя безопасный дом

И стену, которая отгородит меня от людского презрения!

НАСТОЯТЕЛЬ

Путь, по которому вы пошли — неправильный.

Молчание.

ЮЛИЯ

Может быть. Но он ведет прямо к цели.

Можно я закурю?

НАСТОЯТЕЛЬ

Пожалуйста. Курите.

ЮЛИЯ (закуривает сигарету)

Сегодня вас кто-нибудь посетил?

НАСТОЯТЕЛЬ

Меня посетил Борн...

ЮЛИЯ

Борн?.. А помимо Борна?..

НАСТОЯТЕЛЬ

Это допрос?

ЮЛИЯ (стряхивает пепел от сигареты на пол)

Это всего лишь вопрос.

НАСТОЯТЕЛЬ

Странный вопрос.

ЮЛИЯ

Естественный.

НАСТОЯТЕЛЬ

Не слишком ли дерзкий?

ЮЛИЯ

Дерзость не должна слишком удивлять вас.

Дерзость и смелость часто идут рядом.

А вы смелый... хм... очень смелый...

(После паузы)

Стоя у алтаря в боковом нефе, я заметила

Одного еврея, который вошел в храм,

И думая, что его никто не видит,

Через ризницу взбежал наверх.

Я ждала его, но этот непрошеный гость — 

Вероятно, немного обременительный

Для милосердных отцов — не вышел из церкви.

Что с ним случилось, отче?

НАСТОЯТЕЛЬ

Еврей? В нашем монастыре? Вы бредите!

ЮЛИЯ

Может быть, пойдем и поищем его? 

НАСТОЯТЕЛЬ

Кого мне искать? Еврея? Где мне искать его?

Никто из евреев сюда не приходил.

Я о нем ничего не знаю.

ЮЛИЯ

Гестаповцам вы тоже это скажете?

НАСТОЯТЕЛЬ

Прошу вас уйти! Пожалуйста, немедленно уходите!

ЮЛИЯ

А вы воинственно настроены.

НАСТОЯТЕЛЬ

Прошу вас немедленно покинуть монастырь!

ЮЛИЯ (встает)

Я уйду. А жаль. Очень жаль.

Когда-то я читала, что ловцы жемчуга

Находят его в теплых и глубоких морях.

А здесь, на гипсовой шее Богоматери,

Он потерял свой блеск и понемногу блекнет.

В нем уже нет ни тепла, ни моря.

А жаль. Очень жаль. Такой прекрасный жемчуг...

(идет к дверям с левой стороны)

НАСТОЯТЕЛЬ (делает несколько шагов вперед, останавливается и поднимает руку, словно хочет удержать Юлию)

ЮЛИЯ (остановившись, оборачивается и замечает поднятую руку настоятеля. Выжидательно.)

Ну?..

НАСТОЯТЕЛЬ (овладевает собой. Указывает на дверь.)

Выход там.

ЮЛИЯ (выходит)

НАСТОЯТЕЛЬ (открывает дверь и смотрит вслед Юлии. Закрывает дверь и подходит к окну. Встает сбоку, возле стены, за портьерой, и наблюдает, как Юлия пересекает монастырский двор. Убедившись, что она ушла, дергает за шнур звонка, висящего над дверьми.)

ХОР (входит)

НАСТОЯТЕЛЬ (одному из членов хора)

Отче, пойдите в храм

И снимите жемчуг с алтаря Божией Матери.

Пожалуйста, спрячьте его в тайнике, за скамьями.

ОДИН ИЗ ЧЛЕНОВ ХОРА (уходит)

Звучит органная музыка.

НАСТОЯТЕЛЬ

Вскоре начнется

Плодоношение креста.

Это будет важнейший момент нашей жизни,

Может быть, именно тот,

Прихода которого

Мы ждали так долго.

Может, мы родились для того,

Чтобы теперь его пережить.

Может быть, именно он один

Является целью

Нашего существования на земле.

Страдая за Христа,

Мы ежедневно создаем этот мир заново.

Поэтому приготовимся к страданию,

К несправедливости,

К оскорблению,

К бешенству князя тьмы.

Сейчас осень.

Из глубины садов и парков

Взывают псалмы Давида

И плачут уста Сивиллы*.

Вскоре с наших молитв

Упадут первые плоды,

И начнется суд

Над ходящими деревьями.

Вода в прудах покроется рябью

От веянья крыльев пролетающих ангелов,

Которые будут кружить над нами

В поисках пищи.

Мы наги и безымянны.

Только смерть даст нашей жизни

Настоящее имя.

Тогда же будут даны

Новые, настоящие имена

Всем понятиям и вещам,

И по этим именам будут вызваны все останки

В день гнева,

В день сбора плодов.

ПЕРВЫЙ СВЯЩЕННИК

Отец-настоятель, мы готовы

Ко дню сбора плодов.

ВТОРОЙ СВЯЩЕННИК

Мы помним, что после смерти

Христос явился бедной женщине

В одежде садовника,

Видимо, в знак того,

Что история человека проходит

Между двумя деревьями — 

Познания и Креста.

ТРЕТИЙ СВЯЩЕННИК

Бог — это спелый плод Креста.

ЧЕТВЕРТЫЙ СВЯЩЕННИК

Бог — это богатый плод Креста.

ПЯТЫЙ СВЯЩЕННИК

Бог — благословенный плод Креста,

ШЕСТОЙ СВЯЩЕННИК

Который мы срываем во время сбора плодов

В крестовом саду.

ХОР

Мы верим,

Что мудрость человека

Находится

На пересечении перекладин Святого Креста,

Там, где небесный путь

Мудро пересекается с путем земным.

НАСТОЯТЕЛЬ

Аминь.

Конец первого акта

А К Т   В Т О Р О Й

Та же трапезная несколькими часами позже. Доносится органная музыка.

ХОР

Слава Христовым ранам,

Открывшимся источникам,

Из которых струится кровь Бога.

ПЕРВЫЙ СВЯЩЕННИК

Эта кровь — поток роз и бальзама,

Река сладкого меда,

Она дороже любого сокровища.

ХОР

Слава Христовым ранам,

Они — ключи жизни.

ВТОРОЙ СВЯЩЕННИК

И смерти.

ТРЕТИЙ СВЯЩЕННИК

И нашего знания.

ЧЕТВЕРТЫЙ СВЯЩЕННИК

И нашей надежды.

ПЯТЫЙ СВЯЩЕННИК

И бездны.

ШЕСТОЙ СВЯЩЕННИК

И ключи рода Давидова.

ХОР

Слава Христовым ранам,

Они — гнездо ангелов.

ДЕВЯТЫЙ СВЯЩЕННИК

И улей серафимов.

ДЕСЯТЫЙ СВЯЩЕННИК

И голубятня херувимов.

ОДИННАДЦАТЫЙ СВЯЩЕННИК

И аллея в райских садах.

ДВЕНАДЦАТЫЙ СВЯЩЕННИК

И овечья тропинка.

ПЕРВЫЙ СВЯЩЕННИК

Господь сделает Свои открытые раны коридором,

По которому мы выйдем из лабиринта

Кривых, извилистых и глухих улиц

На скрипичные поля,

На арфовые вершины,

На музыкальные горы,

Где, одетые в Его кровь,

Как в брачное оперение,

Мы будем петь в хоре

Золотострунных книг.

ВТОРОЙ СВЯЩЕННИК

Вернемся к Христовым ранам,

Как олени – к вечным источникам.

ТРЕТИЙ СВЯЩЕННИК

Встанем на колени у их берегов

И низко склоним наши головы

Над тернистой глубиной крови.

ХОР

Слава Христу,

Страдающей виноградной грозди,

Сжатой в давильне,

Из которой вытекла к нашим убогим устам

Непорочная кровь.

Орган умолкает.

ЧЕЛОВЕК ИЗ ПОДПОЛЬЯ (входит)

Я подожду здесь отца настоятеля.

ПЕРВЫЙ СВЯЩЕННИК

Он знает, что вы пришли?

ЧЕЛОВЕК ИЗ ПОДПОЛЬЯ

Да, знает.

ХОР (уходит)

ЧЕЛОВЕК ИЗ ПОДПОЛЬЯ (садится)

НАСТОЯТЕЛЬ (входит)

ЧЕЛОВЕК ИЗ ПОДПОЛЬЯ (встает)

НАСТОЯТЕЛЬ

Давно вы меня не посещали.

А жаль... жаль... Я хотел с вами поговорить...

Хотел посоветоваться... жаль...

Я не знал, где вас можно найти.

Почему вы вдруг перестали приходить?

Вы тоже потеряли ко мне доверие?

Засомневались во мне?

ЧЕЛОВЕК ИЗ ПОДПОЛЬЯ

Мы в подполье вели о вас долгие споры 

И не могли понять,

Что вас связывает с немецким палачом.

Мои друзья говорили, что частые

Посещения Борна бросают тень на монастырь

И потому следует быть осторожнее с вами.

Мне пришлось согласиться с ними.

Думаю, вас не удивляет наша подозрительность?

Тогда мы стали следить...

НАСТОЯТЕЛЬ (перебивает)

И каков результат вашего расследования?

ЧЕЛОВЕК ИЗ ПОДПОЛЬЯ

Тот, что сегодня я здесь.

НАСТОЯТЕЛЬ

Хотел бы я знать, благодаря кому...

ЧЕЛОВЕК ИЗ ПОДПОЛЬЯ

Еврею.

НАСТОЯТЕЛЬ (молчит)

ЧЕЛОВЕК ИЗ ПОДПОЛЬЯ

Если бы не этот сбежавший еврей,

Которому вы дали в монастыре убежище,

Я бы не пришел сегодня для разговора...

(Закуривает.)

Могу я спросить, что вас связывает с Борном?

НАСТОЯТЕЛЬ (шепотом)

Да, вы имеете право требовать объяснений...

(вздыхает)

Я не собираюсь ничего скрывать.

Это давняя история. Мы познакомились в Риме.

Я был семинаристом. И он был... семинаристом.

У нас было много общих увлечений,

Мы вместе посещали церкви, музеи,

Старые кладбища, дворцы, развалины...

(После короткой паузы)

Не знаю, можно ли наше знакомство

Назвать дружбой, хотя в то время

Борн часто открывал мне сердце,

Доверяя свои сомнения,

Которые говорили о каком-то смятении

И беспокойстве, терзавшем его душу.

Он говорил непонятно, туманно и сбивчиво...

Но не будем вникать в лишние детали.

Однажды, прямо перед рукоположением,

Он ушел из коллегии,

Снял сутану и вернулся в Германию,

Где как раз тогда под крики и барабанный бой

Обретало силу гитлеровское движение.

(После короткой паузы)

Шло время...

(После паузы.)

Год назад я внезапно получил повестку

С вызовом в гестаповскую комендатуру.

Я пришел. Жду. Открывается дверь.

Я вхожу и вижу за столом... Я остолбенел...

Он тяжело поднялся со стула...

Такой была наша встреча спустя десять лет.

Двое давних знакомых,

Обмениваясь взглядами, стояли друг перед другом:

Я — польский настоятель, и он — майор гестапо.

(После короткой паузы)

С тех пор Борн часто меня посещал.

Он приходил внезапно — порой даже

Без предупреждения — садился в это кресло

И рассказывал о своей жизни в Германии,

На войне, на западном фронте —

Он год пробыл в Париже — потом неожиданно

Начинал говорить о Боге, о религии,

Приводил цитаты из книг Чемберлена

Об арийском происхождении Христа,

А в другой раз в пылу спора

Утверждал, что Христос — это миф, созданный...

(Замолкает.)

Да... Я понял... Это был тот вопрос,

Который его терзал, угнетал, мучил, изнурял,

Был навязчивой идеей, кошмаром, сжигавшим

Его естество. Я вам признаюсь, что когда-то

Мне даже казалось, что он страдает

Из-за утраты веры, но он быстро развеял

Мою иллюзию.

(После короткой паузы)

Борн хотел убить в себе остатки совести...

(После короткой паузы)

Это было... неделю назад...

Он приехал поздно вечером, пьяный.

Кричал, что сожжет монастырь, что расстреляет

Меня, монахов, что этого Христа...

(указывает пальцем на распятие)

Он прикажет вывезти на еврейское кладбище

И там похоронить в братской могиле.

А потом сел на лавку и молчал,

Упорно глядя на крест на стене...

(После короткой паузы)

На следующий день он начал избиение евреев.

Молчание.

ЧЕЛОВЕК ИЗ ПОДПОЛЬЯ

Здесь была Юлия Хомин.

НАСТОЯТЕЛЬ

Она следила за евреем...

ЧЕЛОВЕК ИЗ ПОДПОЛЬЯ (перебивает)

Что она хотела?

НАСТОЯТЕЛЬ

Жемчуг с алтаря Божьей Матери.

ЧЕЛОВЕК ИЗ ПОДПОЛЬЯ

Что вы ей сказали?

НАСТОЯТЕЛЬ

Выгнал ее.

ЧЕЛОВЕК ИЗ ПОДПОЛЬЯ (встает, прохаживается по трапезной. Вновь закуривает сигарету. Останавливается.)

Она — любовница Борна.

НАСТОЯТЕЛЬ (молчит)

ЧЕЛОВЕК ИЗ ПОДПОЛЬЯ

Если эта девка донесет Борну,

Вы вместе с отцами будете расстреляны.

НАСТОЯТЕЛЬ (разводит руками)

Молчание.

ЧЕЛОВЕК ИЗ ПОДПОЛЬЯ

Борн, возвращаясь с облавы, зайдет в монастырь.

НАСТОЯТЕЛЬ

Откуда вы знаете?

ЧЕЛОВЕК ИЗ ПОДПОЛЬЯ (устремляет взгляд на настоятеля)

НАСТОЯТЕЛЬ

Да, он будет здесь.

ЧЕЛОВЕК ИЗ ПОДПОЛЬЯ

Нам нужна помощь...

НАСТОЯТЕЛЬ

Чья?

ЧЕЛОВЕК ИЗ ПОДПОЛЬЯ

Ваша, отче.

НАСТОЯТЕЛЬ

Пожалуйста, говорите.

ЧЕЛОВЕК ИЗ ПОДПОЛЬЯ (сдавленным голосом)

Борн должен умереть. Суд в подполье вынес

Ему смертный приговор, который сегодня

Вечером будет исполнен. Отче...

Возвращаясь с облавы в город,

Немец зайдет в монастырь. Отче...

Послушайте...

(хватает настоятеля за руку и тянет его к окну)

Мы будем находиться

На железнодорожном переезде, там, в лесу...

(отворачивается от окна)

Но чтобы действовать точно и наверняка,

Мы должны знать, когда Борн поедет

Из монастыря в город. Тогда мы сумеем

Вовремя опустить шлагбаум на переезде

И лишить его возможности убежать. 

Немец окажется в западне.

Поэтому мы просим, чтобы вы, отец,

Открыли окно в трапезной.

Это будет для нас сигналом того, что Борн

Попрощался с вами и уезжает из монастыря.

Молчание.

НАСТОЯТЕЛЬ

Я не могу исполнить вашу просьбу.

ЧЕЛОВЕК ИЗ ПОДПОЛЬЯ

Почему?

НАСТОЯТЕЛЬ

Я священник.

ЧЕЛОВЕК ИЗ ПОДПОЛЬЯ

Разве это помеха?..

НАСТОЯТЕЛЬ (перебивает)

Перед нами всегда стоит выбор

Между добрым и злым поступком.

Это старая истина. Но каждый миг

Человеческой жизни непостижим.

Если я приложу свою руку к убийству

Преступника, то отниму у него право

На раскаянье, покаяние, возвращение к свету

И примирение с Богом...

ЧЕЛОВЕК ИЗ ПОДПОЛЬЯ

Вы думаете, что преступник, который

Своей рукой убил сотни невинных людей,

Способен на покаяние?

НАСТОЯТЕЛЬ

Я священник, и даже в последнем злодее,

Вопреки его преступлениям

И жестокостям, пытаюсь найти

Хотя бы малейшую... бледную тень совести...

ЧЕЛОВЕК ИЗ ПОДПОЛЬЯ

Смерть этого палача по приговору народа —

Справедливая кара за чудовищные преступления,

А для вас она будет, возможно,

Последним шансом на спасение.

Не забывайте, настоятель, что Борн уже наверняка

Получил сведения от своей любовницы

О еврее, который находится в монастыре.

Его девку мы тоже устраним.

Смерть этих двоих спасет монастырь...

НАСТОЯТЕЛЬ (перебивает)

Себя и отцов я не буду спасать

Кровью моих врагов.

ЧЕЛОВЕК ИЗ ПОДПОЛЬЯ

Отец, безумцы в стране Гадаринской

Вышли из гробниц, жгут и убивают

Невинных людей. В них вселился бес!

Похождения бесов продолжаются —

Изгнанные из людей и вселившиеся в свиней,

Они возвращаются вновь в души людей,

Но уже с бешенством свиней!

Вы хотите в Борне найти человека?

НАСТОЯТЕЛЬ

Моя обязанность — искать человека

Даже в бесах. Священник Христов

Никогда не убивает людей,

А только спасает... Да... всегда спасает

Даже того, кто совершил грех

Перед Богом, людьми, небом и землей,

Потому что он верит, что величайший злодей

В никому не известный час

Может удостоиться милости обращения.

ЧЕЛОВЕК ИЗ ПОДПОЛЬЯ

А если подполье воспримет ваш отказ

Как отговорку и предательство?.. Что тогда...

НАСТОЯТЕЛЬ (перебивает)

Тяжело...

Молчание.

ЧЕЛОВЕК ИЗ ПОДПОЛЬЯ (встает)

Мне пора идти.

НАСТОЯТЕЛЬ

Пусть Бог вас ведет и хранит.

(Осеняет его крестным знамением.)

ЧЕЛОВЕК ИЗ ПОДПОЛЬЯ

Отец-настоятель! Я жду...

НАСТОЯТЕЛЬ

Нет, сын мой...

ЧЕЛОВЕК ИЗ ПОДПОЛЬЯ

Отче, подумайте обо всем еще раз.

Может быть, вы измените свое решение.

(Идет к двери. Задержавшись, оборачивается.)

Бывают в жизни моменты, когда польский священник

Должен быть прежде всего поляком и только

Потом — священником. Помните об этом, отец.

(Уходит.)

НАСТОЯТЕЛЬ (садится и погружается в раздумье)

БЛАТТ (входит, идет к настоятелю)

Я пришел, чтобы поблагодарить вас, отче.

Это хороший монастырь. И люди у вас хорошие.

Таких добрых людей я давно уже не встречал.

Мое лицо уже не еврейское.

В этой белой монашеской рясе я чувствую себя

Словно в весеннем саду,

Вдали от людей. Никого нет вокруг.

Я один. Совершенно один. Один.

Как страшно было бы отсюда уйти. Кто бы поверил,

Что в нашем несчастном мире может быть место

Столь тихое и безмятежное, как этот монастырь.

Никто здесь не кричит. Все говорят тихо,

В глазах – умиротворенность.

Мне кажется, что ваш монастырь —

Ковчег, плывущий на волнах потопа.

НАСТОЯТЕЛЬ

Тонущий ковчег, который несет буря.

БЛАТТ

Разве не все равно,

Куда несет буря верующих людей?

Вера — мудрая вещь.

Она всегда выбрасывает потерпевшего

На счастливую землю.

НАСТОЯТЕЛЬ

А вы — неверующий?

БЛАТТ

Во что же я могу верить? В еврейскую судьбу?

Если еврей должен погибнуть от холода,

Его даже в пустыни настигнет мороз,

А если еврей должен погибнуть от зноя,

То даже на полюсе его настигнет

Палящее солнце. В руках еврея любая доска,

За которую он хватается в бурлящей воде,

Превращается в камень, который тянет его на дно.

Еврей всегда предвидит несчастье

И всегда выходит ему навстречу.

Нашему народу не везет. И это невезение

Наши мудрецы назвали избранностью.

(После короткой паузы)

Не знаю, зачем я хочу спасти свою жизнь,

Зачем пользуюсь вашей добротой,

Зачем подвергаю опасности этот монастырь.

Я убегаю. Но можно ли бесцельно бежать

В мир, являющийся западней, ловушкой?

Можно ли убегать в дни и ночи,

Которые, как горящие уста Иеремии,

Извергают обличения и камни?

НАСТОЯТЕЛЬ

Есть только одно спасение.

БЛАТТ

Где?

НАСТОЯТЕЛЬ

У Христа.

БЛАТТ

Он не мой Бог. Он ваш Бог.

Мой Бог обо мне забыл, либо Его вообще нет.

Мой Бог?..

Одна еврейская поговорка гласит,

Что чем дольше слепой живет,

Тем больше он видит. Мудрая поговорка.

Ее мудрость я испытал на своей шкуре.

О, что я видел! Что я повидал!

Я видел евреев, которые отдавали своих братьев

В руки убийц, и еврейского мудреца,

Который писал доносы на своих земляков,

И еврейских юношей, которые ради жизни,

Продленной на три бесполезных дня,

Как собаки, служили своим будущим убийцам.

Еще я видел еврейскую мать,

Которая задушила в бункере собственного младенца,

Чтобы своим плачем он не привлек внимание

Рыщущих за стеной немцев. Все это я видел.

А ваш Бог?

(После короткой паузы)

Я хочу сказать то, что думаю.

Я буду говорить с вами так, как говорил бы

Со своим отцом — пусть земля ему будет пухом.

Он всегда повторял, что добрый католик

Для Бога значит столько же, сколько добрый еврей,

Ни больше — ни меньше...

(После короткой паузы)

Прошу вас... Скажите, отец...

Кто породил ненависть к евреям,

Если не последователи Того, Кто умер

На кресте, потому что Ему казалось,

Что Своей смертью Он искупит грехи людей? 

А кто создал лагеря, гетто, крематории,

Если не те, кого в школе учили

Прекрасным словам о любви к ближнему?

А кто живьем закапывал евреев в землю,

А кто сжигал синагоги и убивал детей,

Если не те, которые за своими матерями

В детстве повторяли слова молитвы?

Поэтому не будем говорить о моем и о вашем Боге.

НАСТОЯТЕЛЬ

Сын мой, это один и тот же Бог.

БЛАТТ

Здесь не о чем спорить.

Плохо, когда Бога нет,

Но еще хуже, когда Он есть,

Потому что тогда ничего не понятно

И все лишено смысла —

И мир, и человек, и жизнь, —

И существует лишь случай. Как этот монастырь,

Который дал мне убежище. У вас хороший монастырь.

(После короткой паузы)

Я уже не в силах разговаривать с мертвыми.

Моя память слишком слаба,

Чтобы вместить всех.

Когда перед сном я читаю молитву за умерших,

Их тени собираются

На мое нелепое бормотание,

Как овцы Иакова — к колодцу.

Вы спросите, кому я молюсь,

Если утратил веру в доброту своего Бога?

Справедливый вопрос. Но разве нельзя

Молиться своей уродливой фантазии,

Которая неумело изображает Бога,

Благого Бога?

(отрешенно)

Вот и вся философия. Хуже всего то,

Что, несмотря на эту скверную жизнь,

Никто не хочет добровольно умирать.

(насмешливо)

Мы предпочитаем бессмысленную жизнь

Осмысленному небу.

НАСТОЯТЕЛЬ

Сын мой, это не так. Отчаянье диктует тебе

Эти горькие слова о жизни и о Боге.

Ты сильно страдаешь, но не умеешь страдать.

Чтобы уметь страдать, нужно узнать историю

Божественного Креста и поверить в Крест,

Который превращает плоды скорби

В плоды любви.

БЛАТТ

Простите меня, настоятель, но я уже достаточно

Перенес страданий от вашего креста.

НАСТОЯТЕЛЬ

От своего Бога. В книгах твоих праотцев

Бог предсказал Свой приход в мир.

Каждое утро я горячо молюсь

За упокой душ убитых евреев.

Каждое утро я горячо молюсь

О святом согласии между Израилем

И его Богом, умершим на Голгофе.

Каждое утро я горячо молюсь

За все сожженные синагоги

И все дома Ветхого Завета,

За обуглившиеся свитки Божественных Пятикнижий,

За превращенные в прах богослужебные облачения,

За расплавившиеся в огне светильники в синагогах,

За серебряные чаши, за короны, украшавшие

Священные свитки, потому что в этих свитках,

Одеждах, коронах, подсвечниках, чашах,

Во всех предметах богослужения

Есть предвестие и святое пророчество

О Христовом пришествии в этот мир.

БЛАТТ (с грустной улыбкой)

О Христовом пришествии в этот мир?

Скорее — о приходе моего несчастья...

НАСТОЯТЕЛЬ

Трагедия Бога — это трагедия евреев,

Страдание евреев — это страдание Бога.

Когда Бог пожелал выйти из Иерусалима,

Чтобы явить всем людям на земле

Свое существование, у Него была

Лишь одна дверь, открывавшая путь

В земли язычников. И этой дверью был крест.

Избранный народ, ревнующий о Боге,

Поднял кулаки против своего Бога,

Крича, что скорее прибьет Его ко кресту,

Чем позволит Ему приравнять

Судьбу Израиля к судьбам других народов.

Бог, не желая больше быть узником народа,

Который хотел сохранить Его для себя,

Выбрал тернистый, тяжелый путь креста.

Там, на Голгофе, произошла трагедия,

Двойная трагедия Бога и народа.

Израиль распял своего Бога,

Не зная о том, что с той самой минуты

Господь Бог на долгие годы распял

Свой избранный народ.

БЛАТТ

Отче, мне этого не понять.

НАСТОЯТЕЛЬ

Сын мой, я знаю, что это трудно понять,

Потому что в этом — великая тайна Бога.

БЛАТТ

Ваш Бог для меня — чужой и далекий.

Во мне — пустота, которую создал мир,

Христианский мир.

НАСТОЯТЕЛЬ

Маленький иудейский город Вифлеем —

Удивительный город. Он — в каждом человеке,

Хотя многие не замечают его в себе

И даже не знают, что слышат в своем сердце

Голос Евангелия.

БЛАТТ

В таком случае, почему многие из вас

Вместо Вифлеема несут в себе ад?

И почему даже настоящие христиане,

Которые несут в себе истину, не умеют

Убить в своем сердце зло и ненависть?

НАСТОЯТЕЛЬ

Сын мой, послушай! Те, о ком ты говоришь —

Язычники. Их бог — упырь,

Который несет в своем брюхе яд,

Как скорпион. Бог для них — это миф,

Холодная статуя или слуга их желаний,

И даже если они ему молятся

Своей молитвой, даже если она

Горячая, страстная,

Они противятся существованию Христа,

Ведь каждый, кто плохо верит,

Противятся существованию Христа. Надо уметь верить.

БЛАТТ

А разве все то, что сейчас происходит,

Не доказывает, что люди перестали

По-настоящему верить? Так где же теперь Христос?

НАСТОЯТЕЛЬ

В тебе, мой сын, и во всех скорбящих,

Если они смогут в своих страданиях

Простить преступления своих врагов.

БЛАТТ

Я должен простить? Как? Я должен простить

Смерть своих братьев? Родителей и жены?

Вы хотите, отец, чтобы жертва простила

Своих палачей? Чтобы она целовала руку,

Которая ей нанесла удар в самое сердце?

Чтобы кровь простила убийцам?

Чтобы сожженные волосы простили крематориям?

Чтобы отравленные легкие простили газовым камерам?

Чтобы тело простило гробам?

Этого вы хотите?!

Я должен простить?! Я не хочу прощать!

Ни немцам, ни евреям, ни себе!

Отче, ведь я сам себя ненавижу!

Я так себя ненавижу! Взгляните на меня!

Я ненавижу себя за этот нос,

И за эти губы, и даже за эти глаза,

Которые, может быть, и голубые,

Но в них — какое-то темное облако,

По которому любой немец узнает,

Что я еврей. Ведь вы знаете,

Что я вас обманывал, — вы видите,

Как я похож на еврея!

Я ненавижу и себя, и Бога

За тот завет, который Он заключил

С еврейским народом! Где это видано,

Чтобы простой человек

Носил в штанах свою смерть,

Чтобы в своих штанах он носил предназначенье,

Которое хуже, чем смерть, по которому его узнает

Каждый бандит! Я уже не хочу страдать!

Я не хочу страдать! Я уже хочу отдохнуть

И жить, как прежде. Я хочу, чтоб снова

В пятницу вечером моя бедная жена

Зажигала свечи в серебряных светильниках

И, закрыв руками свои черные глаза,

Восхваляла шабат. Где глаза моей

Несчастной жены? Притащили ангела

На еврейское кладбище, где, умирая, люди

В предсмертном ужасе испражнялись,

Оставляя последнее доказательство своего естества

На Божьей земле! Адонай! Адонай!

Что же Ты сделал?! Зачем же Ты нас оставил?!

Я ненавижу свою еврейскую участь,

Но хочу быть евреем! Евреем! Евреем!

(После короткой паузы)

Вы думаете, что я помешался...

Может, я и в самом деле сошел с ума?

Как можно желать быть самим собой,

Если так ненавидишь себя?

Вы, наверное, этого не поймете.

НАСТОЯТЕЛЬ

Нет, я все понял. А теперь подумай,

Действительно ли ты — еврей. А может,

Всего лишь блудный сын, который

Оставил дом Отца и удалился

В чужие и далекие края,

Чтоб промотать все свое богатство?

Ты сможешь стать настоящим евреем,

Только когда признаешь Бога в Иисусе.

И это не будет уходом от самого себя,

А наоборот, возвращеньем в свой дом,

В дом Отца, Который на небесах.

Это лишь возвращенье к настоящей истории,

К святым берегам Нового Завета,

Вытекающего из священных иудейских книг,

Как река из источника. Среди кипарисов

Бьет ангельский источник

И быстрым потоком течет по земле Ура*,

По стихам молитв Моисея, в странах

Псалмов и книг пророков, который вдруг

Обрывается и отвесной стеной

Громоздит воды. Течет голубым потоком

Река жизни. Тот, кто ненавидит

Реку, ненавидит источник. Кто плюет

В источник, тот загрязняет реку.

Из Божественного источника течет Божья река.

Люди Гитлера? Газовые камеры?

И в них ты видишь отголоски

Нагорной проповеди Бога?

В них ты видишь следы святых ступней,

Доверчиво идущих по волнам озера?

Ты знаешь, сын мой, падший человек

В других людях ненавидит самого себя.

В печах Даниила, на раскаленных решетках

Люди Гитлера превращают в прах

Свое естество. То, что они продолжают жить —

Это просто иллюзия. Под видом людей

Живут звери Апокалипсиса,

А к этим зверям неприменимы

Божественные и человеческие мерки,

Ведь это только отбросы.

БЛАТТ

Но если они придут к вам, отец,

На исповедь и покаются, вы их простите?

НАСТОЯТЕЛЬ

У двери покаяния начинается Христос.

Я все прощу, но не забуду,

Потому что моя память — стена,

У которой умирал человек.

БЛАТТ

Я ни во что не верю, отец.

ХОР (входит)

ПЕРВЫЙ СВЯЩЕННИК

Отец-настоятель, эсэсовцы окружили монастырь.

ВТОРОЙ СВЯЩЕННИК

Борн во главе отряда.

ТРЕТИЙ СВЯЩЕННИК

Борн вышел из машины.

ЧЕТВЕРТЫЙ СВЯЩЕННИК

Отдал какие-то приказания...

ПЯТЫЙ СВЯЩЕННИК

Мы видели его в окно...

ШЕСТОЙ СВЯЩЕННИК

Мы спрячем брата Эммануила.

ХОР (шепотом)

Спрячем брата Эммануила.

(Окружают Блатта и отодвигаются к стене.)

БОРН (входит. Оглядывается. Обращается к настоятелю)

Я сдержал обещание. Возвращаясь с облавы,

Заехал в монастырь,

Чтобы закончить разговор.

И привез тебе подарок.

НАСТОЯТЕЛЬ (молчит)

БОРН

Не интересно, что за подарок?

НАСТОЯТЕЛЬ (молчит)

БОРН

Прекрасный подарок.

НАСТОЯТЕЛЬ (молчит)

БОРН

Мотки колючей проволоки.

НАСТОЯТЕЛЬ

Зачем мне колючая проволока?

БОРН

Наверно, тебе пригодится. Наймешь работника,

Который прикрепит проволоку над монастырской оградой,

Чтобы незваные гости не нарушали покой, 

Столь необходимый тебе и отцам для созерцания

И углубленных молитв. Так я наверняка

Избавлю тебя от многих бед и забот,

А главное — обеспечу безопасность

Твоему дому. Разве не так, мой друг?

(обращается к отцам)

Может, вы и не знаете,

Что мы с настоятелем знакомы многие годы;

Отсюда наша связь и сердечная дружба,

Которая теперь подвергается

Тяжелому испытанию, но будем надеяться,

Что ее спасет благоразумие настоятеля.

А теперь, уважаемые отцы,

Приступим к делу.

В монастырь попала зараза.

Из истории нам известны времена,

Когда черная смерть шагала

По суше и по морю, сея повсюду ужас.

(Кричит)

Черная смерть вторглась в стены монастыря!

И вы пригрели ее из милосердия! Вы, святоши!

Но разве сочувствие к отбросам,

В которых живут убийственные микробы —

Не преступление?! Разве должен человек

Испытывать сострадание к бешеным псам,

К саранче, объедающей деревья,

К заразе, точащей пшеничный колос?

Я отучу вас быть милосердными к дерьму!

Говорите, где жид?!

НАСТОЯТЕЛЬ

Здесь нет никакого еврея.

БОРН

Я спрашиваю, где жид,

Которого вы укрыли в монастыре?!

НАСТОЯТЕЛЬ

Мы никого не укрыли!

БОРН

Он здесь!

НАСТОЯТЕЛЬ

Это неправда!

БОРН

Он перелез через стену, и вы его спрятали!

Несмотря на приказ, что евреев нельзя укрывать!

Мне повторить, чем это грозит вам?!

Мне что — всех расстрелять, как собак?! 

Превратить монастырь в руины 

И погасить на алтарях светильники,

Которые сегодня еще горят,

А завтра уже будут мертвым осколком стекла!

Отвечайте, где еврей?!

Где еврей, святоши?!

НАСТОЯТЕЛЬ и ХОР (молчат)

БОРН (отцам)

Хотите, чтобы я вызвал свидетеля,

Который в вашем присутствии повторит

То, что видел днем возле монастыря?

(настоятелю)

Или приказать твоим монахам

Встать рядком, как на перекличке,

И этот свидетель, внимательно глядя в их лица,

Найдет среди них беглеца?

А может, отдать приказ солдатам,

Чтоб они обыскали кельи, чердак и подвал,

Все углы и тайники, которых всегда хватает

В монастырях?!

НАСТОЯТЕЛЬ

Здесь нет еврея.

БОРН

Плохо, что ты упрям, отец.

Себе и другим роешь могилу.

Так вот, если через десять минут

Ты добровольно отдашь в мои руки еврея,

Я прощу тебе и отцам преступленье.

Я все позабуду. Вам ничего не будет.

Но если и дальше вы будете упираться,

Я обыщу монастырь от подвала до чердака,

А тебя и отцов поставлю к стенке!

Выбирай. Я подожду во дворе.

А если кто-то из вас захочет 

Бежать из монастыря, пусть помнит,

Что все здание окружено солдатами.

Если кто-то попробует убежать,

Он получит пулю в лоб. Запомните, святоши!

Через десять минут я вернусь.

Надеюсь, что разум возьмет верх над упрямством.

(Уходит.)

Продолжительное Молчание.

НАСТОЯТЕЛЬ (подходит к окну. Смотрит во двор, после чего шепотом говорит одному из отцов.)

Уведи брата Эммануила.

Один из отцов берет за руку Блатта и уводит его. На улице темнеет. В трапезной воцаряется полумрак.

НАСТОЯТЕЛЬ (идет к окну. Задергивает занавески в одном и в другом окне. Поворачивает выключатель. Возвращается на середину трапезной.)

Вы слышали.

Если мы выдадим еврея,

То погубим наши души

И отступимся от Христа,

А цена нашей жизни

Будет такая же,

Как у Гончарного поля*.

А если немедленно не выдадим еврея,

То возьмем на себя

Крест страданий Господних

И выйдем навстречу Богу.

Что выбираем?

Крест или Гончарное поле?

ХОР

Крест.

Звучит органная музыка.

НАСТОЯТЕЛЬ

Господи, славим Тело Твое...

ХОР

Господи, славим Тело Твое,

Славим Хлеб распятый,

Хлеб, пробитый гвоздями,

Хлеб кровоточащий,

Хлеб псалмов,

Хлеб умерший,

Хлеб с пронзенным боком,

Хлеб, положенный в гроб,

Хлеб, воскресший из мертвых,

Хлеб из Эммауса*,

Хлеб, вознесенный на небо,

Хлеб нашего спасения.

НАСТОЯТЕЛЬ

Господи, славим Кровь Твою...

ХОР

Господи, славим Кровь Твою,

Славим Вино Евангелия,

Вино Твоих притч,

Вино пиршества в Кане,

Вино любви,

Вино прощения,

Вино небесной мудрости,

Вино жертвоприношения,

Вино Тайной вечери,

Вино смерти,

Вино нашего спасения.

ПЕРВЫЙ СВЯЩЕННИК

Я слышу минуты,

Спускающиеся с холмов,

Словно жертвенные овцы.

Они идут не спеша в долину

К моим рукам,

И любая из них

Так же прекрасна,

Как Имя Господне.

ВТОРОЙ СВЯЩЕННИК

Хотя за стенами монастыря

Нас поджидает ангел тьмы,

Хотя под витражами

Нас стерегут глаза злодеев,

А руки Зверя —

Здесь, под готическим сводом,

И в ночной темноте

Ржут лошади, на которых

Скачут невзгоды,

Мы благодарим Господа,

Что Он дал нам жизнь

На земле праха,

На земле тумана и осени

И открыл, и зажег

Наши сердца,

И разрушил стену нашей кельи,

Которая нас отделяла

От несчастья ближнего,

И дал нам участвовать

В судьбе униженных —

Так дают голодному хлеб,

А жаждущему — глоток воды.

ТРЕТИЙ СВЯЩЕННИК

Господь позволил действовать злу,

Чтобы в людях укреплялась доброта,

Он позволил действовать ненависти,

Чтобы в людях укреплялась любовь,

Он позволил действовать безобразному,

Чтобы в людях укреплялось прекрасное.

ХОР

О Господь, идущий из Фемана*,

От холмов Фарана**!

Во всем Твой промысел,

Которой мы не хотим постичь.

Твой промысел — это и ангелы тьмы,

И глаза злодеев,

И лошади цвета огня,

И я,

Ничтожный камень,

Желающий быть

Самым низким порогом

Этого псалма.

О Господи,

Переступи через порог

Этого псалма.

НАСТОЯТЕЛЬ

Аминь.

Конец второго акта

А К Т   Т Р Е Т И Й

Несколько минут спустя. Та же трапезная. Органная музыка.

ХОР

Господи, дай нам вдохновенье для веры!

ПЕРВЫЙ СВЯЩЕННИК

Потому что вера — это нелегкое творчество,

Которое требует чуткой совести,

Огня, смирения и воли, без которой

Нет ни молитвы, ни покаяния,

Ни осознанья своих грехов.

ВТОРОЙ СВЯЩЕННИК

Потому что вера в Бога должна быть материалом,

В котором человек самовыражается,

Как художник в красках, как поэт в слове,

Как композитор в сочетании звуков.

ТРЕТИЙ СВЯЩЕННИК

Каждый из нас должен укреплять веру

Согласно стремленьям своей творческой воли,

Согласно потребностям своего «я».

ЧЕТВЕРТЫЙ СВЯЩЕННИК

И даже этих усилий будет мало,

Поскольку, желая во всей полноте верить в Бога,

Мы должны стать творцами веры,

И неустанно эту веру приобретать,

И каждый раз заново искать ее глубину,

Как ищут новое слово в стихе,

Как ищут новые звуки в музыке

И новые цвета в картине.

Любая рутина и любой штамп —

Это гибель для веры и совести.

ХОР

Господи, дай нам вдохновенье для веры!

НАСТОЯТЕЛЬ

Уже прошло назначенное время.

ПЯТЫЙ СВЯЩЕННИК

Идут минуты.

ШЕСТОЙ СВЯЩЕННИК

Мы ждем.

СЕДЬМОЙ СВЯЩЕННИК

Сейчас мы услышим на лестнице шаги.

ВОСЬМОЙ СВЯЩЕННИК

Сейчас откроется дверь.

НАСТОЯТЕЛЬ

Уже прошло назначенное время.

ДЕВЯТЫЙ СВЯЩЕННИК

Еще минута.

ДЕСЯТЫЙ СВЯЩЕННИК

Еще недолгая минута.

ОДИННАДЦАТЫЙ СВЯЩЕННИК

И мы услышим на лестнице шаги.

ДВЕНАДЦАТЫЙ СВЯЩЕННИК

И откроется дверь.

НАСТОЯТЕЛЬ

Уже прошло назначенное время.

ПЕРВЫЙ СВЯЩЕННИК

Мы ждем.

ВТОРОЙ СВЯЩЕННИК

Кто сказал, что ожидание — это ад?

ТРЕТИЙ СВЯЩЕННИК

Кто сказал, что ожидание — это мученье?

ЧЕТВЕРТЫЙ СВЯЩЕННИК

Ожидание — это ангел.

ПЯТЫЙ СВЯЩЕННИК

Ожидание — это радость.

ШЕСТОЙ СВЯЩЕННИК

Ожидание — это голубиная весть.

НАСТОЯТЕЛЬ

Уже прошло назначенное время.

ХОР (как эхо)

Уже прошло...

Дверь открывается.

БОРН (входит, делает несколько шагов и останавливается посреди трапезной)

Я жду.

НАСТОЯТЕЛЬ и ХОР (молчат)

БОРН (настоятелю)

Ты ничего не хочешь мне сказать?

НАСТОЯТЕЛЬ

Срок, назначенный тобой,

Уже прошел.

Мы — в твоей власти.

Ты можешь с нами делать

Все, что пожелаешь.

БОРН

Мечтаешь о мученичестве?

НАСТОЯТЕЛЬ

Я недостоин этой милости. А если бы

О ней мечтал, то совершил бы грех гордыни.

Нет, я противлюсь искушению страданий,

Которое по силе сравнимо с искушением греха.

Но если кто-нибудь захочет,

Чтоб я отрекся от евангельского слова,

То я пойду навстречу любым мучениям

И надену на себя кровавый плащ.

Но кто я такой,

Чтобы осмелиться взбираться своевольно

На Голгофу?

Кто я такой,

Чтобы мечтать о ступенях псалмов,

Ведущих на вершины вечности?

Я молю Бога, чтобы Он пронес мимо меня

Чашу крови, потому что я — человек,

Который в своей слабости

Может сбиться с пути и упасть.

Кто знает свои силы?

Кто-нибудь знает, сколько сможет выдержать

Его тело и воля?

Кто из нас знает, не струсит ли он

В последний час,

Не отступит ли от подножия Голгофы,

Не станет ли умолять судей о милосердии,

Не отречется ли у порога храма

От собственных слов, которые произносил

Против людских грехов.

Как же могу я мечтать о мученичестве?

БОРН

Ты прав. Не бойся. Ты избежишь мучений.

Помни, что ты всегда во мне найдешь друга,

Который охотно послужит тебе и помощью, и советом.

Нет, я не позволю, чтобы ты сгибался

Под тяжестью испытаний! Я дам тебе

Симона Киринеянина, который будет за тебя

Не только нести крест, но и погибнет

За тебя на этом кресте.

Мы сейчас устроим обыск в монастыре,

Откроем все подвалы, погреба, темницы,

Все сундуки, шкафы, и сейфы, и старые гробницы,

А когда найдем еврея — бесценное сокровище —

С твоей головы не упадет ни волоса.

Ты и дальше будешь спокойно жить в монастыре:

Наутро встанешь и прочтешь молитвы,

Съешь завтрак, а потом — обед и ужин,

А позже ляжешь спать

И будешь размышлять о доброте Бога,

Который избавил тебя от искушения

Благодаря мудрости твоего друга Борна.

Не ты понесешь наказание за укрывательство еврея!

Знаешь, кто его понесет?!

НАСТОЯТЕЛЬ (молчит)

БОРН

Святые отцы!

Этот молчащий хор глупых Симонов!

На твоих глазах я прикажу их расстрелять!

Там, на дворе! У монастырских стен!

Ну что, мой дорогой? Легко ли быть святым

Ценою жизни этих братьев и отцов,

Ценою чужой жертвы и чужой могилы?!

Как сладок хлеб мученической смерти,

Но ведь спокойное существованье

В монастырской келье слаще! А?!

И когда ты однажды взойдешь на свои небеса,

Они для тебя будут изысканным салоном,

Где среди пальм, фикусов и ширм

Ты вздремнешь на плюшевом диване

После своей жизни, как после сытного обеда!

А теперь расскажи, где ты спрятал еврея –

И спасешь монахов от смерти!

НАСТОЯТЕЛЬ

Видимо, нет во мне ни настоящего смирения,

Ни настоящей любви,

Ни подлинной доброты.

Видимо, я не являюсь ни домом

Небесных птиц,

Ни белой тростью слепых,

Переходящих через улицу,

Хотя я всегда хотел быть

И добротой, и домом, и тростью.

БОРН (внимательно слушает)

НАСТОЯТЕЛЬ

Вероятно, я делаю добро

Из-за томления плоти,

Видимо, я хочу умножить

Свое богатство перед лицом людей

И перед лицом материи.

Поэтому Бог не остановил на мне

Взгляда Своих очей

И летит надо мной,

Как над отравленной водой.

А что может сказать отравленная вода?

БЛАТТ (встает незаметно в дверях трапезной)

БОРН

Так что, спросить отцов?

НАСТОЯТЕЛЬ

Спроси. Пусть они тебе скажут.

БОРН (хору)

Где еврей?

ХОР

Еврея нет в монастыре.

БЛАТТ (выходит на середину трапезной)

Я здесь.

Меня зовут Эммануил Блатт.

Монахи не виноваты.

Разве может быть виновато открытое окно

Или открытые двери,

Если сквозь них в комнату 

Влетает осенний лист.

Окно невиновно.

Двери не виноваты.

Виноват ветер.

Сильный ветер поднялся на улице,

Сильный ветер.

Прикажите меня расстрелять.

БОРН (подходит к Блатту, вглядывается в него и разражается смехом)

В рясу его одели, лживые святоши!

В белую рясу! Ну и маскарад!

(Перестает смеяться. Бьет хлыстом Блатта по голове.)

БЛАТТ (молча отступает к стене. Хватается рукой за распятие.)

ХОР

Господи!

Монахи и настоятель хотят подбежать к Блатту.

БОРН

Стоять, святоши! Стоять на месте!

(Вынимает из кобуры браунинг.)

Стоять, или я стреляю!

НАСТОЯТЕЛЬ и ХОР (застывают на месте)

БОРН (хору)

Пусть один из вас сходит во двор и принесет 

Моток колючей проволоки. Солдаты ему дадут.

(указывает на одного из участников хора)

Ты пойдешь.

ОДИН ИЗ УЧАСТНИКОВ ХОРА (смотрит на настоятеля)

БОРН

Ты не слышал?! Живо!

ОДИН ИЗ УЧАСТНИКОВ ХОРА (уходит)

НАСТОЯТЕЛЬ

Что ты хочешь сделать?

БОРН (пряча браунинг в кобуру)

Увидишь.

НАСТОЯТЕЛЬ

Умоляю тебя, оставь этого человека в покое.

БОРН

Ты надоел мне. Лучше подумай о своих монахах,

Которых я прикажу расстрелять. А жителей города

Я пригоню на монастырский двор,

Чтобы они увидели,

Как умирают лжецы и бунтовщики,

И посмотрели на тебя,

Как ты будешь при этом присутствовать.

Тогда они вновь подумают,

Что милость Господня в облике Борна

Оберегает благочестивого настоятеля

И раскрывает над ним заботливые крылья.

Все будут тебя восхвалять и превозносить

За твердость духа и безупречный характер —

Так начнется процесс твоей канонизации!

ОДИН ИЗ УЧАСТНИКОВ ХОРА (входит, несмело приближается к Борну и отдает ему моток колючей проволоки)

БОРН (берет у него моток из рук)

Жид, подойди сюда.

БЛАТТ (Медленно подходит к Борну.)

БОРН

Вот тебе хлыст! Держи! Это будет твой жезл!

(Сует в его руку хлыст. Срывает со стола пурпурную скатерть и накидывает ее на Блатта. Делает из колючей проволоки венец и резким движением надевает его Блатту на голову. Разражается судорожным смехом.)

Приветствую тебя, царь иудейский!

Приветствую тебя, царь иудейский!

БЛАТТ (молча стоит с опущенной головой. Кровь стекает с его лба из-под колючего венца.)

БОРН (кричит)

Это ваш Бог!

Это ваш Бог!

Ваш иудейский Бог!

Молитесь ему!

Ну же, молитесь!

На колени!

На колени!

НАСТОЯТЕЛЬ и ХОР (стоят неподвижно)

БОРН

Смотрите!

Подвергнутый бичеванию!

В красном плаще,

В терновом венце!

В царском венце!

Чего же вы ждете?!

Пойте псалмы!

На колени!

НАСТОЯТЕЛЬ и ХОР (молчат)

БОРН (вытаскивает браунинг)

На колени, святоши!

(направляет браунинг на хор)

На колени, святоши!

НАСТОЯТЕЛЬ

Встанем на колени.

ХОР (медленно встает на колени под дулом наставленного на него браунинга)

НАСТОЯТЕЛЬ (встает на колени)

БОРН

Пойте!

НАСТОЯТЕЛЬ

Господь – свет мой и спасение мое...*

ХОР (поет)

Господь – свет мой и спасение мое:

Кого мне бояться?

Господь – крепость жизни моей:

Кого мне страшиться?

Даже если встанут против меня

Все войска Ваал-Фегора,**

Не задрожит сердце мое,

Ибо Твой взгляд на мне,

Святой даритель любви.

БОРН (прячет в кобуру браунинг. Слушает.)

НАСТОЯТЕЛЬ

Услышь, Господи, голос мой, которым я взываю...

ХОР (поет)

Услышь, Господи, голос мой, которым я взываю;

Помилуй меня и внемли мне,

Ибо восстали против меня свидетели лживые

И натягивают луки против моих молитв.

Но Ты, Господи, ведешь меня

Сквозь знойные ветры

Через сотрясающиеся горы,

Мимо логова леопардов

К Твоим вечно цветущим книгам.

БОРН (сел и закрыл лицо руками)

НАСТОЯТЕЛЬ

Господи, что бы Ты ни сотворил со мной...

ХОР (поет)

Господи, что бы ни сотворил Ты со мною, 

Сделай меня глубиной слова, когда Ты заговоришь,

Сделай меня глубиной милости,

Когда Ты спасешь меня,

Сделай меня глубиной бесчестия,

Когда Ты осудишь меня,

Сделай меня глубиной арфы,

Когда Ты заиграешь на ней,

Сделай меня глубиной несчастья,

Когда Ты уязвишь меня,

Сделай меня глубиной нищеты,

Когда Ты подвергнешь меня испытаниям,

Сделай меня глубиною моря,

Когда Ты бросишь якорь,

Сделай меня дном глубины,

Когда я буду взывать,

Сделай меня глубиною жизни,

Когда Ты сохранишь меня,

Сделай меня глубиной смерти,

Когда я умру.

БОРН (шепотом, глядя в сторону)

Встаньте.

ХОР (поднимается с колен)

БОРН

Уйдите.

ХОР (постепенно уходит)

БОРН (Блатту, не глядя на него)

Ты тоже уйди.

Пусть останется один настоятель.

БЛАТТ (неподвижно стоит)

БОРН (указывает рукой)

Уйди.

БЛАТТ (медленно поднимает голову и устремляет свой взгляд на Борна)

БОРН (его взгляд встречается со взглядом Блатта)

Уйди...

БЛАТТ (молчит)

БОРН

Уйди.

БЛАТТ (неподвижно стоит)

БОРН (отчаянно кричит)

Уйди! Уйди! Уйди!

БЛАТТ (опускает глаза, идет к двери. Из его руки выпадает хлыст. Уходит.)

НАСТОЯТЕЛЬ

Зачем ты сделал это?

БОРН

Из ненависти.

НАСТОЯТЕЛЬ

К кому?

БОРН

К тебе.

НАСТОЯТЕЛЬ

Почему ты меня ненавидишь?

БОРН

Я ненавижу твоего Бога,

Которого не смог у тебя вырвать

Даже ценой жизни,

Даже за жалкий остаток жизни.

НАСТОЯТЕЛЬ

Ты негодяй!

БОРН (словно не слыша)

И Бог выглядел так же?

НАСТОЯТЕЛЬ

Видимо, так же!

Ведь Он был человеком!

БОРН

И так же стоял на лифостротоне*,

Подвергнутый бичеванию, оплеванный, и молчал?

НАСТОЯТЕЛЬ

Видимо, так же!

БОРН

Странно...

НАСТОЯТЕЛЬ (указывает на висящее на стене распятие)

Бог сошел с креста и вошел в тело

Замученного человека!

БОРН

Я это почувствовал...

НАСТОЯТЕЛЬ

Несчастный, ты подверг бичеванию Бога!

Ты увенчал Бога терновым венцом!

БОРН

Знаю...

НАСТОЯТЕЛЬ

Горе тебе! Горе тебе! Убийца Бога, горе тебе!

(Идет к двери.)

БОРН

Останься!

НАСТОЯТЕЛЬ

Делай с нами все, что захочешь!

Прикажи нас расстрелять!

Но теперь я хочу остаться один!

(кричит)

Я хочу остаться один!

БОРН (хватает его за рукав)

НАСТОЯТЕЛЬ (останавливается)

БОРН

Я был счастлив. О, как я был счастлив.

Мне казалось, что я навсегда хоронил

Свое прошлое. И все же ты ошибаешься,

Если думаешь, что я жалею о своем решении в Риме.

О, нет! Поверь, если бы мне пришлось повторить

Свою жизнь, я выбрал бы тот же путь,

Который привел меня сюда. Даже если бы

Мне пришлось вновь пережить эту встречу с тобой,

Которая причиняет мне боль.

Я пришел к тебе, как победитель.

Я покорил твой народ, а тебя сделал

Своим рабом, которого я могу —

Стоит лишь захотеть — посадить в тюрьму,

Отправить в лагерь или же расстрелять.

Я — твой закон. Такова моя власть

Над покоренным народом и покоренной землей,

Над всем, что эта земля рождает

И несет на себе. Над каждым плодом.

Но внезапно я понял, что благодаря твоей вере

В Бога, Которому ты отдал себя целиком,

Ты можешь, даже потерпев поражение, сохранить

Свое человеческое достоинство. Я закрыл глаза

И увидел себя среди гибели и унижения,

В изорванном мундире посреди снежной пустыни,

На дне поражения, себя,

Согнутого под тяжестью мертвеца,

Которого я с трудом нес на спине.

Я нес обгоревшего бога, который погиб

В пылающем бункере! И я остался один,

Лишенный всякого смысла, как непонятный знак.

О, как страшна судьба, вынуждающая человека

Постоянно праздновать победы —

Она дает ощущение силы

Только в минуты триумфа,

Опрокинутых пограничных столбов,

Капитуляции врага и предъявленья своих условий,

Но не оставляет малейшего смысла

В минуты печали, скорби и поражения.

Разве может человек строить свою жизнь

Из одних побед, парадов и рукоплесканий,

Из радостных маршей и хвастливых речей,

Из казарменных песен о прекрасном будущем,

Из власти, которая исчезает, словно кадильный дым?

Я знаю, кто я такой в час победы,

Но не знаю, кем становлюсь в час поражения.

А тем временем твой Бог раздает милость, которая

И в момент твоего триумфа, и в пору твоей гибели

Позволяет тебе одинаково спокойно сохранять

Тот же самый облик, и то же достоинство,

И тот же смысл жизни...

Как безнадежна жизнь человека,

Которому никогда нельзя потерпеть поражение...

Молчание.

НАСТОЯТЕЛЬ

Неужели в тебе нет ни тени тоски

По прошедшему? Неужели в тебе нет

И следа от прежних молитв?

Когда-то ты находился на высоких горах.

Зачем ты спустился с этих гор? Зачем?

Неужели затем, чтобы причинять страданье другим?

БОРН

Не сравнивай меня с тем, каким я когда-то был.

Тот человек умер. Нет его... нет...

Он для меня такой же чужой, как прохожий,

Мимо которого я равнодушно иду,

Или как образ из сна, использующий

Мои желания и тревоги.

Я не знаю его. Не знаю, кто он такой.

Поэтому не говори мне о нем во имя

Тех самых теней, у которых нет имен.

НАСТОЯТЕЛЬ

Но может, в тебе есть хоть один вздох,

Который я мог бы вызвать из твоей памяти

И найти в нем биение сердца, волнение или слезы,

Ведь плач и молитва не могли высохнуть так,

Что от них не осталось даже ничтожного следа.

Неужели в тебе нет ни крупицы веры?

БОРН

В Бога?

НАСТОЯТЕЛЬ

Да.

БОРН

Нет. Ни крупицы.

НАСТОЯТЕЛЬ

А может, в тебе есть хотя бы отзвук совести?

БОРН

Отзвук совести? Для чего? Разве то, что я делаю,

Противоречит моей совести?

О, мой дорогой, Эринии*,

Гнездящиеся во мне,

Как в руинах древнего языческого храма,

Перестали быть хищными птицами,

Пьющими кровь из открытых жил.

Теперь они — цветные попугаи, своим криком

Одобряющие все мои поступки и мысли.

Неужели тебе кажется, что совесть

Нельзя приручить и научить ее тем словам,

Которые нам нужны в нашей жизни?

НАСТОЯТЕЛЬ

Прирученные Эринии — это обман

Своих устремлений. Этих птиц нельзя приручить.

Их можно лишь усыпить. Но тот, кто их усыпил,

Каждым своим поступком убивает себя самого.

Такова месть усыпленных птиц.

Беда тому, кто не слышит в себе

Крика крылатой крови.

За дверью слышатся беспокойные голоса.

ХОР (входит)

ОДИН ИЗ УЧАСТНИКОВ ХОРА

Отец-настоятель!

ЮЛИЯ (входит и говорит Борну)

Какие смешные эти монахи!

Боятся впустить женщину в трапезную,

Как будто это спальня,

Выстланная мягкими подушками...

БОРН (обрывая ее)

Зачем ты пришла?

ЮЛИЯ

Как это зачем? Уже полчаса я сижу

В твоей машине и невыносимо скучаю.

Ты должен был позвать меня. А я жду и жду.

Вот и пришла...

БОРН

Ты сейчас не нужна.

Вернись в машину.

ЮЛИЯ

Дай мне жемчуг.

БОРН

Уйди!

ЮЛИЯ

Дай мне жемчуг!

БОРН

Уйди!

ЮЛИЯ

Ты от них получил жемчуг!

БОРН

Ничего я не получал!

ЮЛИЯ

Не получал? Так кто же его взял —

Ведь на алтаре его уже нет?!

БОРН

Откуда я знаю, что стало с жемчугом?!

Спроси об этом настоятеля! Спроси об этом отцов!

ЮЛИЯ

А кто же должен знать, если не ты?!

Если ты не брал жемчуга, покажи мне еврея!

Где еврей?

БОРН

Не твое дело.

ЮЛИЯ

Где еврей?

БОРН

Замолчи!

ЮЛИЯ

Я хочу знать, что стало с евреем?

БОРН (молчит)

ЮЛИЯ

Ты обманул меня! Ты что-то скрываешь!..

Ты им оставил еврея... А взамен получил

Нитку жемчуга, который должен быть у меня.

БОРН

Прочь отсюда!

ЮЛИЯ (вспыльчиво)

Ты подговорил меня, чтобы я выследила

Жидовского пса и под видом сострадания

Указала ему путь в этот монастырь,

Потому что хотел ради каких-то дурацких целей

Поиграть с настоятелем, как кот — с дохлой мышью!

А потом ты велел мне шантажировать его!

Для чего я послушно исполнила все твои просьбы —

Чтобы теперь ты меня выгонял без всякой награды?

Ты украл жемчуг! Ты мне заплатишь за это!

(Выбегает.)

БОРН (вытаскивает из кобуры браунинг, бежит к двери и несколько раз стреляет)

Пронзительный крик Юлии. Звук упавшего тела.

ПРАВАЯ ПОЛОВИНА ХОРА

Господи Иисусе!

ЛЕВАЯ ПОЛОВИНА ХОРА

О, Пресвятая Дева!

БОРН (стоит без движения. Прячет браунинг в кобуру.)

НАСТОЯТЕЛЬ (выбегает в коридор)

Молчание.

НАСТОЯТЕЛЬ (возвращается, смотрит на Борна и на отцов)

БОРН (некоторое время стоит в нерешительности. Подходит к окну и резким движением руки отдергивает занавеску.)

НАСТОЯТЕЛЬ (шепотом)

Христе Боже...

БОРН (открывает окно и кричит во двор)

Пусть двое солдат бегут сюда!

(Закрывает окно и задергивает занавеску. Садится спиной к настоятелю.)

НАСТОЯТЕЛЬ (опускает глаза)

Молчание.

ДВОЕ СОЛДАТ СС (входят)

ПЕРВЫЙ СОЛДАТ СС

Слушаюсь!

ВТОРОЙ СОЛДАТ СС

Слушаюсь!

БОРН (не оборачиваясь)

В монастыре нет еврея. Они невиновны.

Это был ложный донос той шантажистки,

Чье тело лежит там. Положите его на телегу

И отвезите на кладбище, лучше — на еврейское.

Хотя все равно, где будет лежать эта падаль.

Снимите посты. Мы возвращаемся в город.

ПЕРВЫЙ СОЛДАТ СС

Есть!

ВТОРОЙ СОЛДАТ СС

Есть!

(Уходят.)

БОРН (поднимается со скамьи)

Я пойду.

(Идет к двери. Останавливается и оборачивается.)

Знаешь, я видел вчера такой сон.

Ночь. Осенняя ночь.

Скромный, смиренный семинарист в красной сутане,

Я летаю над городом, под небом, тусклым

От молитв и плача, и вижу себя внизу,

Идущего посреди улицы, взглядом несущего смерть.

Прохожие от моего взгляда

Превращаются в белые скелеты

И длинной вереницей медленно тянутся за мной

К черным воротам, где распорядитель,

Протягивая вперед руки

С пальцами из горящих чисел,

Вручает освобождение от жизни.

Поднимается шум —

Все кричат, что хотят жить,

Что не исполнили до конца земное предназначенье,

Что хотят вернуться к своим разлагающимся телам,

К своим гниющим оболочкам! Я посмотрел на небо

И вновь увидел себя, смиренного семинариста

В красной сутане, летающего над городом

И кричащего мне громким голосом:

«Да будут прокляты упыри, вместилища гибели!

Да будут прокляты демоны, ядовитые змеи!

Да будут прокляты скорпионы, готовые к бою!

Убийца! Убийца! Убийца!»

Так кричал скромный, смиренный семинарист

в красной сутане

Человеку в черном мундире,

Который, подняв кулаки к небу,

Молчал, потому что не знал, как ему дотянуться

До своего двойника,

Летящего над городом мертвецов.

НАСТОЯТЕЛЬ

Ты уже до него дотянулся.

БОРН

Ты в этом уверен?

НАСТОЯТЕЛЬ (молчит)

БОРН

Прощай.

(Уходит.)

ПРАВАЯ ПОЛОВИНА ХОРА

Кровь на полу.

ЛЕВАЯ ПОЛОВИНА ХОРА

Кровь на стенах.

ХОР

Кровь.

ПРАВАЯ ПОЛОВИНА ХОРА

Кровь у подножья креста.

ЛЕВАЯ ПОЛОВИНА ХОРА

Всюду кровь.

ХОР

Кровь.

ПЕРВЫЙ СВЯЩЕННИК

Я слышу хохот падших ангелов

На пустынных полях. Прах звучит

Громче истории.

ВТОРОЙ СВЯЩЕННИК

Я слышу монолог крови.

ТРЕТИЙ СВЯЩЕННИК

Я слышу шум рассыпанных костей.

ЧЕТВЕРТЫЙ СВЯЩЕННИК

Я слышу гул братских могил.

ПЯТЫЙ СВЯЩЕННИК

Где уста праха?

ШЕСТОЙ СВЯЩЕННИК

Где глаза праха?

СЕДЬМОЙ СВЯЩЕННИК

Где ворота останков?

ВОСЬМОЙ СВЯЩЕННИК

Пусть они будут открыты!

ДЕВЯТЫЙ СВЯЩЕННИК

Пусть они будут открыты!

ДЕСЯТЫЙ СВЯЩЕННИК

Пусть они будут открыты!

ОДИННАДЦАТЫЙ СВЯЩЕННИК

Взывайте, дети земли!

ДВЕНАДЦАТЫЙ СВЯЩЕННИК

Взывайте, поля сражений!

ПЕРВЫЙ СВЯЩЕННИК

Взывайте, сады крови

И слепые катакомбы!

ВТОРОЙ СВЯЩЕННИК

Взывайте, руины и виселицы!

ТРЕТИЙ СВЯЩЕННИК

Взывайте, дымящиеся крематории

И останки!

ПРАВАЯ ПОЛОВИНА ХОРА

Взывайте к Господу!

ЛЕВАЯ ПОЛОВИНА ХОРА

Взывайте к Господу!

ХОР

Призывайте Господа!

Молите Господа,

Семиструнную арфу,

Ступающую по пальмовым листьям,

Праведного Царя

И Сына Давидова,

Чтобы Он спустился со склонов Масличной горы,

Из-за рощ Виффагии*,

И вошел в ворота плачущего праха,

Как в глубь вечернего часа,

И вывел человека

Из лабиринта истории

К далеким рекам очищения,

К сакральным водам.

БЛАТТ (входит. Тревожно оглядывается. Настоятелю)

Где он?

НАСТОЯТЕЛЬ

Ушел.

БЛАТТ

Когда вернется опять?

НАСТОЯТЕЛЬ

Борн тебя уже никогда не обидит,

Брат Эммануил. Ты в безопасности.

БЛАТТ

Когда он надел мне на голову колючую проволоку,

Я почувствовал боль. Но это не было болью,

Которая заставляет измученные уста кричать.

Это была благая боль, которая вошла в меня,

Как три ангела

Под кров Авраама в тени

Дубов в Мамре.

(внезапно)

Почему Борн не застрелил меня?

Почему я еще жив?

(хору)

Почему он всех нас не застрелил?

Почему мы все еще живы?

НАСТОЯТЕЛЬ и ХОР (молчат)

БЛАТТ (беспокойно глядя то на настоятеля, то снова на хор)

Что здесь произошло?!

(громче)

Что здесь произошло?!

(кричит)

Что здесь произошло?!

НАСТОЯТЕЛЬ

Брат Эммануил ты знаешь лучше, чем мы,

Поскольку не в нас, а в тебе

Бог повторил свой тернистый путь.

Внезапно издалека доносится сильный грохот. Слышен ряд выстрелов и взрывы ручных гранат.

НАСТОЯТЕЛЬ и ХОР (прислушиваются)

БЛАТТ (стоит как завороженный, словно не слыша того, что происходит за стенами монастыря)

Органная музыка.

НАСТОЯТЕЛЬ (встает на колени, повернувшись лицом к распятию)

Боже, тот, кто сейчас умирает —

Преступник.

Скоро Ты будешь вершить суд

Над истлевшим человеком.

Кровь его жертв

Из бездны

Взывает к Тебе.

Господи, ты назначишь цену крови

И цену бездны,

Пересчитаешь людей,

Сидящих у берегов Вавилона,

И детей, умирающих в газовых камерах,

И лютни, повешенные на виселицах.

Но все же прошу Тебя, Господи,

Из счета его грехов

Вычеркнуть зло,

Которое он причинил мне.

Я прощаю его.

Во время молитвы настоятеля сквозь органную музыку доносятся звуки стрельбы и взрывов ручных гранат.

ХОР (встает на колени, повернувшись в сторону распятия)

С Тобою Твое воздаяние.

Ты воздаешь каждому

Согласно его страданиям и радостям,

Добрым и злым поступкам,

Его праведным

И преступным делам.

Ты — Альфа и Омега,

Первый и Последний,

Начало и Конец.

Ты властен над древом жизни

И древом смерти.

БЛАТТ (во время последних слов хора его взгляд останавливается на распятии. Он смотрит на распятого на кресте Христа, словно увидел Его впервые. Словно повинуясь могущественной силе, которой нельзя сопротивляться, идет к кресту)

Почему Он так сильно похож на человека?

Почему Он так сильно похож на человека?

(Склоняет голову и закрывает лицо рукой.)

НАСТОЯТЕЛЬ

Боже Авраама, Исаака и Иакова,

Боже Израиля,

Христос,

Ты — Сущий.

Ты — Сущий

На караванных путях,

Ведущих из Ура Халдейского.

Ты — Сущий

В шатрах Авраама,

В невидящих глазах Исаака,

На ступенях лестницы Иакова,

И на вершине Синая,

И на вершине Мории*,

И на вершине Горы Благословений,

И на вершине Горы Преображения,

И на вершине Голгофы.

Ты — Сущий

В пещере Давида,

В пещере Даниила,

И в пещере Вифлеема,

И в пещере Воскресения.

О Христос,

Ты пришел и приходишь ежеминутно

В сопровождении ангелов,

Потому что каждая минута —

Это последний миг,

Это время Твоего гнева,

Это время Твоего милосердия.

БЛАТТ (поднимает голову и, глядя на лик Христа, воздевает руки, простирает их, словно желая заключить в свои объятия замученного Бога. Взывает)

О Адонай! Адонай!

НАСТОЯТЕЛЬ и ХОР

Аминь.

Продолжает звучать органная музыка.

Занавес медленно опускается.

* Мориа — гористая местность, где Авраам готовился принести в жертву Исаака (прим. пер.).

МОЛЧАНИЕ

Драма в трех актах

Действующие лица:

КСАВЕРИЙ ПОНИЛОВСКИЙ, литератор, 42 года

ИРЕНА, его жена, 23 года

ВАНДА, его дочь от предыдущего брака, 17 лет

ФЕЛИКС ВИТОВИЧ, прокурор, 40 лет

ПЕТР НЕДЗИЦКИЙ, 42 года

СОТРУДНИК СЛУЖБЫ БЕЗОПАСНОСТИ

Действие происходит в 1951 году в Варшаве.

А К Т  П Е Р В Ы Й

Комната семьи Пониловских. Средняя дверь ведет на кухню, правая — в прихожую. Слева окно с видом на соседнее здание. Над тахтой висит образ Богоматери Ченстоховской. Осен¬ний день.

ИРЕНА (входит, ставит сумку с покупками на стул, снимает плащ и вешает его на вешалку, смотрит на стол). Ванда!

ВАНДА (выходит из кухни). Что?

ИРЕНА. Отец еще не вернулся?

ВАНДА. Вернулся, но...

ИРЕНА. Когда?

ВАНДА. Сразу, как ты ушла.

ИРЕНА. Он не пообедал? Я ведь все приготовила.

ВАНДА. Нет, не обедал.

ИРЕНА. Почему?

ВАНДА. Он забежал на минутку. Спешил на собрание в редакцию. Взял с собой какие-то бумаги и ушел. Сказал, что поел на работе.

ИРЕНА. Почему же не позвонил, что не придет на обед?

ВАНДА. Не знаю...

ИРЕНА (убирает со стола тарелку, столовый прибор, снимает скатерть). Ничего не просил передать?

ВАНДА. Нет. Сказал, что вернется к ужину.

ИРЕНА. Отнеси сумку на кухню. Вынь мясо и положи в морозилку. Целых два часа простояла в очереди. Думала, что задохнусь. Хоть чуточку отдышаться. (Садится, закуривает.) Чем ты занимаешься?

ВАНДА. Пишу сочинение.

ИРЕНА. Когда закончишь?

ВАНДА. Уже немного осталось.

ИРЕНА. А что потом будешь делать?

ВАНДА. Заниматься уже больше не буду. Завтра воскресенье.

ИРЕНА. Я хотела бы пойти с тобой в город.

ВАНДА. Зачем?

ИРЕНА. Увидишь.

ВАНДА. Что, сюрприз?

ИРЕНА. Увидишь.

ВАНДА. Ну, скажи, Иренка, зачем? Ты ведь такая хорошая!

ИРЕНА. Странно от тебя это слышать.

Ванда молчит.

ИРЕНА (гасит сигарету). Открой шкаф. Внизу лежит костюм. Дай мне.

ВАНДА (вынимает из шкафа костюм, разглядывает его). Будешь его пороть? (Подает костюм Ирене.)

ИРЕНА. Да. Подай ножницы, они на окне. (Ванда дает Ирене ножницы. Ирена начинает распарывать костюм.) Ты, кажется, сказала, что я хорошая? (Ванда молчит.) Ты так редко открываешь мне душу. Иногда мне кажется, что у тебя ее вовсе нет.

ВАНДА. Ты несправедлива ко мне. У меня она есть, но не такая, как у тебя. Не знаю, лучше она или хуже, но другая.

ИРЕНА. Может быть, я действительно к тебе несправедлива, но мы здесь все несправедливы друг к другу. Я к тебе, ты — ко мне, твой отец к нам обеим.

ВАНДА (презрительно). Отец...

ИРЕНА. Ванда!

ВАНДА. А что я сказала? (Немного погодя.) Конечно, у моего отца замечательные, зеленые, раскосые глаза и седоватая шеве¬люра… Кроме того, он чертовски интеллигентен... А еще он лодырь и пьяница, который губит свой талант. Впрочем, ты и сама обо всем этом знаешь не хуже меня.

ИРЕНА. Ванда, перестань.

ВАНДА. Ответь мне на один вопрос. Зачем ты вышла за него замуж?

ИРЕНА (шепотом). Оставь меня в покое.

ВАНДА. У нас с тобой всего лишь несколько лет разницы. Будем откровенны.

ИРЕНА. Иди писать свое сочинение.

ВАНДА. Ты влюбилась в моего отца. Отец влюбился в тебя. Бросил мою мать. Кажется, она была его третьей по счету женой. Минутку... Первая... вторая... да, третья. Трудно пересчитать этих жен. Ты четвертая. Думаешь, последняя? А впрочем, неважно. Я просто не понимаю, как ты могла решиться на брак с ним только потому, что в него влюбилась. (Ирена бросает взгляд на Ванду.) Я читала много книг о любви. Вертер... Густав... Ромео и Джульетта... Зачем все они умирала ради любви? (Ирена молчит.) Помню, как отец впервые не вернулся домой ночевать. Теперь-то ясно, что тогда он был у тебя. Мать рыдала, а потом заснула. Было уже утро, когда отец вернулся домой. Он был весь пропитан каким-то чужим запахом. Он наклонился над моей спящей матерью и поцеловал ее в лоб. Он всегда был таким чутким. Просто очень чутким! (Ирена, опускает голову, молчит.) Хороший материал. Иренка, зачем ты распарываешь этот костюм?

ИРЕНА (шепотом). Нужно.

ВАНДА. Хочешь его себе переделать?

ИРЕНА. Нет, это для тебя. Ты ведь уже выросла из всех своих платьев. А у портнихи сегодня как раз есть время, чтобы его ушить.

ВАНДА. Заботишься обо мне?

ИРЕНА (грустно усмехается). Забочусь.

ВАНДА. Спасибо.

ИРЕНА. Иди, пиши. (Стук в дверь.) Войдите.

Дверь медленно открывается.

ВИТОВИЧ. Прошу прощения. Ксаверий дома?

ИРЕНА. Нет, его нет.

ВИТОВИЧ. Можно к вам?

ИРЕНА. Да, пожалуйста.

ВИТОВИЧ (входит). Я думал, что Ксаверий уже вернулся.

ВАНДА. Иренка!

ИРЕНА. Что?

ВАНДА. И когда мы пойдем к портнихе?

ИРЕНА. Когда все распорю, тогда и пойдем.

ВАНДА. Мне очень нравится этот костюм.

Берет сумку, лежащую на стуле, и идет на кухню.

ВИТОВИЧ. Хорошая девушка Ванда (кашляет).

ИРЕНА. Вы ходили к врачу?

ВИТОВИЧ. Да, ходил.

ИРЕНА. И что он вам сказал?

ВИТОВИЧ. Собираются делать пневмоторакс.

ИРЕНА. А вроде бы шло на поправку. Простудились весной, и вот опять все началось.

ВИТОВИЧ. А-а, не в том дело.

ИРЕНА. А в чем же?

ВИТОВИЧ (усмехается). В моем происхождении.

ИРЕНА. В каком происхождении?

ВИТОВИЧ. В пролетарском.

ИРЕНА. Ну, чахотка — не привилегия какого-то социального класса, пан Феликс. У Ксаверия тоже еще с университета не все в порядке с легкими.

ВИТОВИЧ. Однако, согласитесь, что в хороших материальных условиях вылечить их легче, чем в плохих.

ИРЕНА. В общем, да.

ВИТОВИЧ. А у меня не было такого детства и такой молодости, как у Ксаверия. Он рос в зажиточной семье, его отец был врачом, который посылал своему единственному сыну каждый месяц двести злотых для обучения в Кракове. А мой отец был рабочим, грузчиком, мать — прачкой с деформированными от сырости суставами. Вся семья ютилась в одной каморке. А старик каждый год делал детей, потому что это было единственной радостью в его паршивой жизни. Моя чахотка, дорогая пани Ирена, — это единственный капитал, который мои родители оставили мне в на¬следство. Понятно, что капитал с годами возрастал от процентов, разбухал, тяжелел и, наконец, стал еще более весомым после четырех лет тюрьмы в буржуазной Польше. (Вынима¬ет портсигар.) Закурим?

ИРЕНА. Закурим.

ВИТОВИЧ (угощает ее сигаретой, подносит спичку, потом закуривает сам). Когда вернется Ксаверий?

ИРЕНА. Он на собрании в редакции. Должен к ужину вернуться. Ну кто может знать, когда он на самом деле придет? Вы ведь знаете его. Скажет, что вернется вечером, а приходит утром.

ВИТОВИЧ. Я хотел бы с ним поговорить.

ИРЕНА. О чем? (Витович начинает кашлять.) Не люблю я ваших разговоров допоздна. И говорите, и говорите, переливаете из пустого в порожнее, а потом на Ксаверия нападает хандра, и он весь день беспробудно пьет.

ВИТОВИЧ. А пожалуй, даже хорошо, что Ксаверия нет. Я люблю поговорить с вами.

ИРЕНА. Вы не обидитесь, если я доделаю свою работу?

ВИТОВИЧ. Мне это не помешает. (Ирена бросает взгляд на Витовича и усмехается.) Люблю вашу улыбку. (Ирена молчит.) И ваши руки. (Дотрагивается пальцами до руки Ирены. Ирена убирает руку.) Может быть, я не должен об этом говорить... (Ирена хочет что-то сказать.) Нет... нет... все не то... Как бы это объяснить!?

ИРЕНА. Как?! Прокурор не может выразить своих мыслей?

ВИТОВИЧ. Это не так легко, как вам кажется. Видите ли... (не¬много погодя) у меня слабое здоровье. За свою в общем-то недолгую жизнь я порядком поистрепался. Тюрьма, война, работа сделали свое дело. Никогда я не знал, что такое сытость, изобилие, физическая сила. А вы — само здоровье. Вы молоды, у вас красивые, яркие губы. Вы, собственно, из тех, которые всегда все имели, всегда были сыты и довольны. (Хочет ее обнять.)

ИРЕНА. Перестаньте. Ванда на кухне. Она каждую минуту может войти. Пан Феликс!

ВИТОВИЧ. Ну ладно... ладно...

ИРЕНА. Не забывайте, что Ксаверий — ваш друг.

ВИТОВИЧ. Ну и что?

ИРЕНА. А вы хотите у него жену отбить.

ВИТОВИЧ. Ксаверий знает, что я люблю вас.

ИРЕНА. Знает?

ВИТОВИЧ. Да.

ИРЕНА. Ну и что?

ВИТОВИЧ. И ничего.

ИРЕНА. Как ничего?

Звонок в дверь.

ВИТОВИЧ. Я открою.

Ушел. Входит Недзицкий с портфелем в руке. За ним входит Витович.

НЕДЗИЦКИЙ. Здесь живет пан Пониловский?

ИРЕНА. Здесь.

НЕДЗИЦКИЙ. Вы — пани Пониловская?

ИРЕНА. Да.

НЕДЗИЦКИЙ. Я хотел бы поговорить с вашим мужем.

ИРЕНА. Его нет дома. Но он вот-вот придет.

НЕДЗИЦКИЙ. Вы мне позволите его подождать?

ИРЕНА. Пожалуйста. Садитесь.

НЕДЗИЦКИЙ. Спасибо.

Садится.

ВИТОВИЧ. Я, пожалуй, пойду. До свидания, пани Ирена.

ИРЕНА. До свидания.

Витович уходит. Ирена наводит порядок на столе, убирается в комнате. Недзицкий разглядывает стены, мебель, задерживает взгляд на Ирене. Ванда выглядывает из кухни. Ирена идет в сторону кухни.

ВАНДА (шепотом). Кто это?

ИРЕНА. Не знаю.

Ванда, исчезает на кухне.

НЕДЗИЦКИЙ (закуривает). Сколько у вас комнат?

ИРЕНА. Одна комната и кухня.

НЕДЗИЦКИЙ. И сколько человек здесь живет?

ИРЕНА. Я, муж и дочь.

НЕДЗИЦКИЙ. Дочь?

ИРЕНА. Да.

НЕДЗИЦКИЙ. Ваша?

ИРЕНА. Моего мужа. От предыдущего брака.

НЕДЗИЦКИЙ. А этот мужчина, который здесь был?

ИРЕНА. Это сосед. Он живет рядом. Вы, наверное, из квартирного бюро?

НЕДЗИЦКИЙ. Нет.

ИРЕНА (как будто поняв). А-а...

Ходит по комнате.

КСАВЕРИЙ (входит). Добрый вечер. (Скидывает плащ и шляпу на тахту.) Как дела, Иренка? (Целует ее в лоб.) Ужасно устал. Эти постоянные заседания... Умереть можно от тоски. (Недзицкому) Вы ко мне? (Вглядывается в Недзицкого.) Петр!

НЕДЗИЦКИЙ. Ксаверий!

КСАВЕРИЙ. Господи! Дай обнять тебя!

Обнимаются.

НЕДЗИЦКИЙ. Как я рад, что мы снова встретились!

КСАВЕРИЙ. Сколько лет, сколько зим! Никак не ожидал, что ты приедешь! Но послушай! Почему ты до сих пор не подавал признаков жизни? Ну и сюрприз! Ты не представился моей жене?

НЕДЗИЦКИЙ. Пока еще нет.

КСАВЕРИЙ. Мой близкий друг, друг детства, юности, Петр.

ИРЕНА. Приятно познакомиться.

Подает руку. Недзицкий целует Ирене руку.

КСАВЕРИЙ. Я тебе очень много о Петре рассказывал. Мой отец был врачом Недзицких и дружил с отцом Петра. У них было имение Полешово.

ИРЕНА. Значит, у вас наследственная дружба?

КСАВЕРИЙ. Да-да, именно так. Садись, Петр, садись. Иренка напоит нас чем-нибудь. Может, кофе? Да, Иренка?

ИРЕНА. Сейчас приготовлю.

Уходит на кухню.

КСАВЕРИЙ. Ну, вот мы вновь и увиделись! А ведь имели большие шансы уже не встретиться. Правда?

НЕДЗИЦКИЙ. Да, верно, шансы были большие.

КСАВЕРИЙ. Где мы в последний раз виделись?.. В Люблине. Во время оккупации. Помнишь?

НЕДЗИЦКИЙ. Дружище, мне ли не помнить?

КСАВЕРИЙ. Что с тобой потом было?

НЕДЗИЦКИЙ. Со мною все происходило по известному сценарию. Был ранен, потом вылечился...

КСАВЕРИЙ. Ну, это не сценарий.

НЕДЗИЦКИЙ. Да, пожалуй. Еще немного, и отправился бы на тот свет... Потом участвовал в Варшавском восстании, попал в немецкий концлагерь.

КСАВЕРИЙ. А когда вернулся?

НЕДЗИЦКИЙ. В сорок пятом.

КСАВЕРИЙ. Жена спаслась?

НЕДЗИЦКИЙ. Да.

КСАВЕРИЙ. Здорова?

НЕДЗИЦКИЙ. Так себе. Жалуется на суставы.

КСАВЕРИЙ. Дети есть?

НЕДЗИЦКИЙ. Четырехлетний малыш. А что было с тобой?

КСАВЕРИЙ. Я после нашей встречи в Люблине вернулся на работу в Варшаву. Сидел в тюрьме. Потом два года в Освенциме. После освобождения первое время служил офицером в армии, занимался политпросвещением. А потом вернулся к литературе. Где ты сейчас живешь?

НЕДЗИЦКИЙ. В Кракове.

КСАВЕРИЙ. А где работаешь?

НЕДЗИЦКИЙ. В кооперативе.

КСАВЕРИЙ. В каком?

НЕДЗИЦКИЙ. Я — бухгалтер в обувном кооперативе.

КСАВЕРИЙ. Где?!

НЕДЗИЦКИЙ. В обувном кооперативе.

КСАВЕРИЙ. Как! Ты — бухгалтер в обувном кооперативе?

НЕДЗИЦКИЙ. Да.

КСАВЕРИЙ. Ты, инженер? Специалист по сельскому хозяйству?

НЕДЗИЦКИЙ. Да.

КСАВЕРИЙ. Что же случилось, Петр?

НЕДЗИЦКИЙ. Потом расскажу. А у тебя как дела?

КСАВЕРИЙ. Да работаю, как лошадь, с утра до поздней ночи. Конференции, отчеты, лекции, командировки.

НЕДЗИЦКИЙ. Пишешь?

КСАВЕРИЙ. Нет.

НЕДЗИЦКИЙ. Почему?

КСАВЕРИЙ. Сейчас непросто писать.

НЕДЗИЦКИЙ. А я читал несколько твоих рассказов.

КСАВЕРИЙ. А-а, не стоит и говорить. (Хлопает Недзицкого по плечу.) До чего ж я рад тебя видеть, Петр! Я вспоминаю наши разговоры, наши споры. Помнишь, как однажды мы чуть было не подрались? А-а, ерунда! Главное, что опять встретились. Вернуть бы прошлое хоть на минуту.

НЕДЗИЦКИЙ. Тоскуешь по нему?

КСАВЕРИЙ. Да. Стареем, дружище. Ностальгия, по юности, по тому, что уже не вернется — это вполне естественно.

НЕДЗИЦКИЙ. Но в этом нет ничего хорошего.

КСАВЕРИЙ. Почему?

НЕДЗИЦКИЙ. Ты, я смотрю, как и прежде, страдаешь избытком воображения.

КСАВЕРИЙ. А что в этом плохого?

ИРЕНА (входит, ставит кофе на стол). Мы с Вандой идем к портнихе. Ты сегодня уже никуда не пойдешь?

КСАВЕРИЙ. Я должен еще сходить на заседание правления... (Замолкает.) Хотя я бы охотно остался с Петром дома. В общем, не знаю. Иди черным ходом, а мне оставь ключ от парадного.

ИРЕНА (Недзицкому). Надеюсь, я вас еще застану. Поэтому не прощаюсь.

Уходят. Ксаверий и Недзицкий молча пьют кофе.

НЕДЗИЦКИЙ. Приятная у тебя жена. Давно женился?

КСАВЕРИЙ. Три года назад.

НЕДЗИЦКИЙ. Дети живут с тобой?

КСАВЕРИЙ. Дочь со мной, а сын у матери.

НЕДЗИЦКИЙ. Ирена партийная?

КСАВЕРИЙ. Да уж, попал пальцем в небо. Взгляни на стену. (Указывает на икону.)

НЕДЗИЦКИЙ (усмехается). А я подумал, что это алиби.

КСАВЕРИЙ. Какое еще алиби?

НЕДЗИЦКИЙ. Так, шучу. (Молчание.) Кроме нас кто-нибудь есть в доме?

КСАВЕРИЙ. А что?

НЕДЗИЦКИЙ. Мне нужно с тобой поговорить об одном деле, но я должен быть уверен, что нас никто не слышит.

КСАВЕРИЙ. Ирена пошла с Вандой в город.

НЕДЗИЦКИЙ. А кто живет за стеной?

КСАВЕРИЙ. Витович, прокурор.

НЕДЗИЦКИЙ. Да, не самое приятное соседство. Из его квартиры не слышно, что здесь говорят?

КСАВЕРИЙ. Нет.

НЕДЗИЦКИЙ. Точно?

КСАВЕРИЙ. О чем ты, собственно, хочешь со мной поговорить?

НЕДЗИЦКИЙ (шепотом). Я в очень трудном положении.

КСАВЕРИЙ. Что случилось?

НЕДЗИЦКИЙ. Мое положение усложняется тем, что я вынужден просить тебя о помощи.

КСАВЕРИЙ. Что случилось?

НЕДЗИЦКИЙ. Поверь, Ксаверий, я не хотел тебя беспокоить своими проблемами, но...

КСАВЕРИЙ. У тебя нет денег?

НЕДЗИЦКИЙ. Нет-нет, не это.

КСАВЕРИЙ. Слушай, наша многолетняя дружба дает нам право на взаимное доверие и искренность. Неужели ты думаешь, Петр, что я забыл о том, что когда-то между нами произошло?

НЕДЗИЦКИЙ. Мне было бы легче говорить с тобой, если бы этого не было. Собственно говоря, память об этом и создает некоторую неловкость. Мне бы не хотелось, чтобы ты расценил мою просьбу к тебе, как требование платы за услугу.

КСАВЕРИЙ. Не будь смешным. Тогда ты поступил как настоящий друг. У нас и речи не должно быть о какой-то плате. Мы связаны давней дружбой, а это к чему-то обязывает. Если б я был тогда на твоем месте, то поступил бы точно так же. Хорошо помню тот день, когда за две недели до начала войны я приехал в Полешово. Меня разыскивала полиция за мою коммунистическую деятельность. (Встает.) О том, как ты меня тогда спрятал, я потом рассказывал многим своим друзьям, доказывая то, что и в те времена были прекрасные люди, которые...

НЕДЗИЦКИЙ. Ладно, без громких слов. Ты говоришь о прекрасных людях, а если бы ты знал, какую борьбу с самим собой я пережил, прежде чем решился тебе помочь. Ведь наши взгляды были всегда диаметрально противоположными.

КСАВЕРИЙ. Ну, это не так важно.

НЕДЗИЦКИЙ. Нет, ты не должен относиться к моему тогдашнему поступку слишком восторженно. Я говорю это не от излишней скромности, но...

КСАВЕРИЙ. Зачем такое вступление? Говори, в чем дело.

НЕДЗИЦКИЙ. Ксаверий, я сейчас в том же положении, что и ты тогда...

КСАВЕРИЙ. Что случилось?

НЕДЗИЦКИЙ (шепотом). Меня ищет милиция.

КСАВЕРИЙ. Почему?

НЕДЗИЦКИЙ. Дело вот в чем. Вернувшись из лагеря, я два года работал в познаньском госсельхозе. Я впал в отчаянье, глядя на то, как они работают и как быстро они превратили цветущее хозяйство в руины. Я докладывал об этом в общинном комитете, в уездном, в городском, предупреждал об этом в Варшаве. Впрочем, зачем я все это тебе подробно описываю? Однажды меня вызвали в отдел кадров и учинили допрос. Начали с вопросов о том, когда я вернулся на родину, что делал в Армии Крайовой и какие имею связи с заграницей, а под конец спросили, слушаю ли я лондонское радио. В результате я потерял терпение и уволился. И поклялся никогда больше не идти на государственную службу. Я продал немного золота, которое мне досталось от отца, и в Кракове, вместе с еще одним инженером, открыл предприятие по вулканизации. Вначале дело пошло хорошо, но потом нас стали облагать налогами, да так, что пришлось закрыть предприятие. Я остался на бобах. После разных хлопот и сложностей — а Марыся была тогда на последнем месяце беременности — я был вынужден согласиться на место бухгалтера в краковском обувном кооперативе. Зарабатывал шестьсот злотых в месяц. Трудно было сводить концы с концами. Я подрабатывал переводами русских брошюрок Лысенко. Однажды меня вызвал председатель кооператива и после долгого разговора предложил участвовать в одном деле. Угадай, что это было за дело? (Ксаверий молчит.) Они крали кожу в кооперативе и продавали ее налево. А поскольку они опасались, как бы все это не всплыло в бухгалтерской книге, то предложили мне долю в этом деле, как плату за то, что я сделаю нужную бухгалтерскую подтасовку. Я отказался. Тогда председатель обронил сакраментальную фразу: «А что вы делали, пан Недзицкий, во время оккупации?» Я ответил: «Воевал с немцами». А он на это: «В Армии Людовой?» Я и говорю: «Если это вас так интересует, то в Армии Крайовой». Вот такой произошел разговор. Наученный горьким опытом, я никому не сказал об их предложении. Не хотел потерять место. В госсельхозе я кричал о том, что там было плохо, — и проиграл. Теперь смолчал — и тоже проиграл. Их махинации открылись. Неожиданно приехала комиссия, которая установила недостачу в магазинах. Председателя кооператива арестовали. Поскольку для полноты картины в кооперативе должен был отыскаться и классовый враг, — а, как известно, главный классовый враг — это интеллигент с темным прошлым, — то милиция приказала арестовать и меня, хотя в бухгалтерских отчетах все было в порядке. Но меня вовремя предупредили. И я убежал. Устроили ревизию, ничего не обнаружили. Марысю допрашивали двенадцать часов. Меня ищут...

КСАВЕРИЙ. Где ты скрывался?

НЕДЗИЦКИЙ. Вначале в Подгуже, потом в Скавине, наконец, в Закопане.

Ксаверий смотрит на Недзицкого, нервно ходит по комнате. Недзицкий взглядом следует за ним. Ксаверий садится, снова встает, подходит к окну.

КСАВЕРИЙ. Чем же я могу тебе помочь?

НЕДЗИЦКИЙ. Я хочу на несколько дней остановиться у тебя, а уж потом...

КСАВЕРИЙ. А что потом?

НЕДЗИЦКИЙ. У меня нет сил так дальше жить, Ксаверий. Три года сидел в лесу во время гитлеровской оккупации, потом год в концлагере, вернулся сюда, потому что чувствовал, что мое место здесь, а не в эмиграции. Тосковал по родине. Я не могу жить без Польши, без этой земли, без этого неба. Но шесть лет жизни в Польше стали сплошным адом. Я не хочу попасть в тюрьму. Сил больше нет! Понимаешь, Ксаверий?! Сил больше нет! Этого мои нервы не выдержат! Полгода назад у меня случился инфаркт! Я пережил гитлеровскую оккупацию и не хочу подыхать в польской тюрьме. Зря я вернулся. Лучше уж эмигрировать и ходить с пылесосом в квартирах англичан. Тяжело, но что делать… Марыся с ребенком останутся здесь, а я...

КСАВЕРИЙ. А ты?

НЕДЗИЦКИЙ. Убегу. Я уже все подготовил. Хочу задержаться у тебя на несколько дней до самого выезда. В отеле остановиться нельзя. Я ведь не могу назвать свое имя. Никого из родственников у меня здесь нет. Ты — единственный близкий мне человек, которому я могу довериться.

Молчание. Ксаверий ходит по комнате. Недзицкий следует взглядом за ним.

КСАВЕРИЙ. После возвращения в Польшу ты занимался политикой?

НЕДЗИЦКИЙ. Не понимаю.

КСАВЕРИЙ. Ну, ты участвовал в каких-нибудь политических делах? (Недзицкий молчит.) Я хочу знать, действительно ли милиция ищет тебя только в связи с этим кооперативом или, возможно, ты дал втянуть себя в какую-нибудь нелегальную деятельность?

НЕДЗИЦКИЙ. Будь здоров, Ксаверий. Прощай. (Берет портфель и идет к двери.)

КСАВЕРИЙ. Подожди, Петр, подожди. (Недзицкий нажимает на дверную ручку. Ксаверий подбегает к нему.) Петр! Куда ты идешь? Ты меня неправильно понял, Петр!

НЕДЗИЦКИЙ. Я не обижаюсь на тебя.

КСАВЕРИЙ (хватает его за руку). Вернись. (Недзицкий медленно возвращается на середину комнаты. Ксаверий садится в кресло, смотрит перед собой ничего не выражающим взглядом.) Ирена удивляется, что я пью. А что мне еще остается? Я тоже, Петр, измотался. Ужасно измотался. (Недзицкий молчит.) Сядь.

НЕДЗИЦКИЙ (стоит). Напрасно я к тебе пришел.

КСАВЕРИЙ. Что ты болтаешь! Сядь!

НЕДЗИЦКИЙ. Ты должен был сразу сказать, что не можешь спрятать меня. Я чувствую, что ты боишься. Знаешь, искренность — тоже признак сильного.

Незаметно стемнело.

КСАВЕРИЙ. Ты несправедлив ко мне. Как ты мог подумать, что я не дам тебе пристанища. Это — как пощечина. (Печально усмехается.) Характер... характер... Ты все так же патетичен, любишь говорить высокие слова, хотя время, в которое мы живем, учит нас простоте. Характер... (Вскакивает с кресла.) Кто сказал, что сильный характер — это ценность? Кто это придумал? Кто?! Настоящая жизнь начинается лишь тогда, когда человек сбрасывает этот стальной корсет, который называется характером, когда освобождается от его давления, и приспосабливается к обстоятельствам, и так и живет, и так и существует, полностью подчиненный тому, что происходит вокруг! Сильный характер — это проклятье человека, он делает невозможной нормальную жизнь, затрудняет ее, обедняет!

НЕДЗИЦКИЙ. Каким ты стал, Ксаверий?!

КСАВЕРИЙ. Теперь я хочу лишь одного. Не писать, не творить. Уничтожить все свои способности. Не открывать, в чем заключена моя сущность. Я не сопротивляюсь обстоятельствам, и так и существую, и прозябаю, живу по инерции. Я обречен на это.

НЕДЗИЦКИЙ. Я тебя не узнаю.

КСАВЕРИЙ. Ладно, не будем об этом. Ты приехал из Кракова?

НЕДЗИЦКИЙ (шепотом, задумчиво). Да.

КСАВЕРИЙ. Значит, давай договоримся так. Ты будто бы в Варшаве ищешь работу...

НЕДЗИЦКИЙ. Хорошо.

КСАВЕРИЙ. Несколько дней будешь здесь, а потом собираешься вернуться в Краков...

НЕДЗИЦКИЙ. Да.

КСАВЕРИЙ. Кроме этого я больше ничего о тебе не знаю. Понимаешь?

НЕДЗИЦКИЙ. Понимаю.

КСАВЕРИЙ. Спать будешь на кухне. А Ванда — в прихожей.

НЕДЗИЦКИЙ. Спасибо.

КСАВЕРИЙ (пожимает ему руку). Хочешь отдохнуть? Или, может, помыться?

НЕДЗИЦКИЙ. Нет, пойду в город. Чем быстрее сделаю свои дела, тем быстрее уеду.

КСАВЕРИЙ. Вот тебе ключ от парадного. Если рано вернешься, вместе поужинаем.

НЕДЗИЦКИЙ. Спасибо, Ксаверий. До встречи.

КСАВЕРИЙ. До встречи.

Недзицкий уходит. Ксаверий включает радио. Слушает какую-то беседу о клубной работе, нетерпеливо переключает радио на другую программу. Доносятся звуки неаполитанской песни. Ксаверий садится в кресло, закуривает, задумчиво слушает.

ВАНДА (входит из кухни). Какая хорошая песенка.

КСАВЕРИЙ. Что ты здесь делаешь? (Ванда молчит.) Ты была у портнихи?

ВАНДА. Не была. Я поссорилась с Иреной и вернулась домой.

КСАВЕРИЙ (встает). Что ты делала на кухне?

ВАНДА. Ничего.

КСАВЕРИЙ. Как так ничего?

ВАНДА (усмехается). Так, ничего.

КСАВЕРИЙ. Ванда! (Ванда молчит.) Подслушивала?! Да?!

ВАНДА. Какая хорошая песенка...

А К Т  В Т О Р О Й

На следующий день. Та же комната. Полдень. Ксаверий спит в одежде на тахте. Просыпается. Потягивается. Садится на край тахты. Закуривает. Неподвижно сидит.

ИРЕНА (входит). Доброе утро.

КСАВЕРИЙ (равнодушно). Привет.

ИРЕНА (снимает плащ и прячет его в шкаф). Ты только проснулся?

КСАВЕРИЙ. Да... Почему это я спал в одежде? Ах, да... Который час?

ИРЕНА. Двенадцать.

КСАВЕРИЙ. Уже двенадцать?.. Где ты была?

ИРЕНА. В храме.

КСАВЕРИЙ. Сегодня воскресенье?

ИРЕНА. Да.

КСАВЕРИЙ. Где Ванда?

ИРЕНА. Уж конечно, не в храме.

КСАВЕРИЙ. А где же?

ИРЕНА. В школе. На торжественном собрании. (Ксаверий зевает.) Опять вчера пил! Пойди к зеркалу, посмотри, на кого ты похож. (Ксаверий молчит.) Мы с твоим приятелем вчера не могли привести тебя в чувство.

КСАВЕРИЙ. Ничего не помню.

ИРЕНА. Было бы странно, если бы помнил.

КСАВЕРИЙ. Где ты вчера так долго была?

ИРЕНА. Ездила за город.

КСАВЕРИЙ. Зачем?

ИРЕНА. Хотелось побыть одной. Хотелось забыть, что существует этот дом, что... (Замолкает.)

КСАВЕРИЙ. Что существую я? Верно? (Ирена молчит.) Голова трещит. Что вчера у вас произошло с Вандой?

ИРЕНА. Я распорола свой старый костюм и повела Ванду к портнихе, чтоб та его ушила. По дороге Ванда опять стала говорить о тебе в непозволительном тоне. Не понимаю, как ты ее воспитывал? Я на нее накричала. Она обиделась и вернулась домой.

КСАВЕРИЙ. Что она обо мне говорила?

ИРЕНА. Я не собираюсь все это повторять.

КСАВЕРИЙ. Это все наверняка было справедливым. (Ирена вздыхает. Ксаверий поднимается с тахты.) Где Петр?

ИРЕНА. В городе. Вчера он появился и даже не представился. Вел себя, словно боялся чего-то.

КСАВЕРИЙ. Вечно тебе что-нибудь мерещится.

ИРЕНА. Он у нас долго пробудет?

КСАВЕРИЙ. Несколько дней.

ИРЕНА. Вообще, приятный человек. (Бросает взгляд на Ксаверия.) Мне он понравился. (Ксаверий молчит.) У тебя иногда такое выражение лица, словно ты только и мечтаешь, чтобы я в кого-нибудь влюбилась и ушла от тебя.

КСАВЕРИЙ. Оставь меня в покое.

ИРЕНА. Ты совершенно меня не ревнуешь. Видимо, тебе было бы даже приятно, если б я завела любовника. По крайней мере, был бы еще один повод для пьянства.

КСАВЕРИЙ. Болтаешь всякую ерунду!

ИРЕНА. Скажи, ты ведь знаешь, что Витович меня любит?

КСАВЕРИЙ. Ну и что?

ИРЕНА. И ты это терпишь?

КСАВЕРИЙ. Я же не могу ему запретить любить тебя.

ИРЕНА. И поэтому оставляешь меня с ним наедине? Всю ночь тебя нет дома, а тебе даже в голову не приходит, что я могу тебе изменить. Уверена, даже если бы ты застал любовника у меня в постели, ты бы просто предложил ему выпить с тобой, чтобы только посетовать на свою тяжелую судьбу. По нескольку месяцев я не слышу от тебя и ласкового слова. Неужели ты думаешь, что я могу в такой обстановке жить, что я суще¬ствую только для того, чтобы раздевать и укладывать тебя в постель, когда ты возвращаешься пьяный домой? Чтобы выслушивать твой треп о хандре и депрессиях, о нехватке вдохновения, о невозможности писать? Чтобы всю ночь лежать на этой тахте и думать о том, где ты сейчас и что делаешь?

КСАВЕРИЙ. Перестань, хватит!

ИРЕНА. Ксаверий! Что с тобой происходит? Чем ты жи¬вешь, о чем думаешь? Я не понимаю, чего ты собственно хочешь от жизни, от меня, от самого себя? Я чувствую, что в твоей душе — гроза. Страшная гроза! Скажи, что я должна сделать, чтобы эту грозу сдержать, успокоить? Ксаверий! Не отталкивай меня! Преданней меня ты никого не найдешь! Ксаверий...

КСАВЕРИЙ. Мне нужно поговорить с тобой о более важных вещах, чем твои фантазии.

ИРЕНА. Все, что я говорила, ты считаешь фантазиями?

КСАВЕРИЙ. Посмотри, не вернулась ли Ванда.

ИРЕНА. Если б она вернулась, мы бы услышали.

КСАВЕРИЙ. Не уверен. (Заглядывает на кухню.) Нет ее. Послушай, Ирена, я попал в затруднительное положение.

ИРЕНА. Что такое?

КСАВЕРИЙ. Одно неприятное дело.

ИРЕНА. Какое дело?

КСАВЕРИЙ. Недзицкому угрожает арест.

ИРЕНА. За что?

КСАВЕРИЙ. За какую-то аферу в кооперативе.

ИРЕНА. А что он сделал?

КСАВЕРИЙ. Ничего не сделал. Сделали ему. Он все время говорит о своей невиновности. После освобождения у него были раз¬ные неприятности по службе. Говорит, что его преследовали за то, что он воевал в Армии Крайовой. Его ищет милиция. (Ирена молчит.) Он решил убежать за границу.

ИРЕНА. Куда?

КСАВЕРИЙ. Не знаю.

ИРЕНА. А что он делает в Варшаве?

КСАВЕРИЙ. Заканчивает свои выездные дела.

ИРЕНА. Когда он уезжает?

КСАВЕРИЙ. Через несколько дней. У нас останется до самого отъезда. Так что мы, Ирена, прячем человека, которого разыскивают. (Ирена смотрит на Ксаверия.) Вот так-то... Тяжело. Я перед ним в большом долгу. Перед войной я оказался в такой же ситуации, тогда Петр спас меня, а это к чему-то обязывает. Правда?

ИРЕНА. Да.

КСАВЕРИЙ. Но это не все.

ИРЕНА. Что же еще?

КСАВЕРИЙ. Вчера Ванда после ссоры с тобой вернулась домой и, пока была на кухне, подслушала наш разговор. Она обо всем знает.

ИРЕНА. Она об этом тебе сказала?

КСАВЕРИЙ. Нет. Но я это понял по ее поведению. Ты ведь знаешь Ванду. Я боюсь, что она может...

ИРЕНА. Что?

КСАВЕРИЙ. Не знаю… вдруг проговорится.

ИРЕНА. Кому?

КСАВЕРИЙ. Откуда я знаю, кому? Возьмет — и проговорится.

ИРЕНА. Не представляю себе, чтобы она могла это сделать.

КСАВЕРИЙ. Ты так думаешь?

ИРЕНА. А ты сомневаешься?

КСАВЕРИЙ. Мне кажется, я поступил опрометчиво, когда согласился укрыть Петра в нашем доме.

ИРЕНА. Но ведь ты сказал, что в долгу перед ним.

КСАВЕРИЙ. Да, но ты же понимаешь, что я не намерен подыхать в тюрьме из-за чужой глупости.

ИРЕНА. Не пойму тебя. То говоришь о морали, то опять...

КСАВЕРИЙ. Я хочу услышать твое мнение.

ИРЕНА. Поговори вначале с Вандой.

КСАВЕРИЙ. А потом?

ИРЕНА. Выяснишь, подслушивала она или нет. (Молчание.)

КСАВЕРИЙ. Боишься?

ИРЕНА. Нет.

КСАВЕРИЙ. Ты или прикидываешься, или у тебя железные нервы.

ИРЕНА. Ни то, ни другое. Просто не боюсь.

КСАВЕРИЙ. Положим, в Польше нет человека, который бы не боялся. Ты просто не хочешь в этом признаться. Тебе кажется, что страх — это чувство, которого следует стыдиться, но ты заблуждаешься. И наконец, у меня нет уверенности, что Петр мне сказал всю правду. Может, он сотрудничал с подпольем? Ведь известны случаи, когда все начиналось в овощном магазине, а заканчивалось в иностранном посольстве. Так что непонятно.

ИРЕНА. Скажи правду. Почему ты решился спрятать его?

КСАВЕРИЙ. Я ведь уже объяснил, что не мог ему отказать.

ИРЕНА. Потому что ты перед ним в долгу? А может, ты хочешь, чтобы я заставила тебя выгнать его из нашего дома? Да?! Хочешь внушить мне страх и обременить собственной подлостью мою совесть? Я права? У тебя не хватает смелости ни отказать в помощи, ни помочь ему. Ксаверий! Неужели ты когда-то действительно выступал против властей? Неужели ты сидел в немецком лагере? Неужели ты в самом деле рисковал жизнью?!

КСАВЕРИЙ (шепотом). Тогда я боролся во имя будущего.

ИРЕНА. А теперь? (Ксаверий молчит.) Что, собственно, с тобой происходит? Я не понимаю тебя. Я не знаю, чего ты хочешь от меня, от жизни, от себя самого. К чему ты идешь, Ксаверий?

КСАВЕРИЙ. Ни к чему.

ИРЕНА. И в эту безнадежность ты тянешь и меня? И ради этого ты лишил меня душевного покоя? И ради этого ты разлучил меня с Богом? Ты отнял у меня то, что было дороже всего для моей души — милость Господню! Я согласилась на гражданский брак! Я не могу пойти на исповедь! Три года не причащаюсь! А теперь ты хочешь, чтобы я поступилась своей совестью! Лишь бы тебя Бог не покарал! (Ксаверий молчит.) Стоя в церкви на коленях, я чувствую, как между мной и Богом вырастает каменная стена. И тогда в глубине души я кричу, чтобы Бог меня услышал. Хотя знаю, что мои усилия тщетны. Моя молитва уже ничего не значит. (В комнату входит Ванда. Ирена ее не замечает.) Моя молитва тяжела и холодна, как мертвая птица. (Оборачиваясь) А, это ты? Отец хочет с тобой поговорить. (Уходит.)

ВАНДА. Я тоже хочу с тобой поговорить. (Ксаверий неподвижно сидит в кресле.) Почему у тебя такой удрученный вид?

КСАВЕРИЙ. Наверное, повод есть.

ВАНДА. Да, мне тоже так кажется. (Ксаверий встает и идет к вешалке за плащом.) Уходишь?

КСАВЕРИЙ. Да.

ВАНДА. Останься. (Берет его за руку.)

КСАВЕРИЙ. Нет... нет... Будет лучше, если я уйду.

ВАНДА. Не забывай, что в этом доме только мы с тобой действительно близкие люди. (Ксаверий приостанавливается.) Я больше всего беспокоюсь о тебе.

КСАВЕРИЙ. Что не мешает, однако, тебе осыпать меня бранью в разговорах с Иреной.

ВАНДА. А я и не отказываюсь от этого.

КСАВЕРИЙ. Зачем же ты это делаешь?

ВАНДА (обнимает Ксаверия за шею). Будем с тобой откровенны, папа.

КСАВЕРИЙ (освобождается из объятий Ванды). Мы не можем понять друг друга.

ВАНДА. Нас слишком многое связывает, чтобы мы не смогли найти общий язык. Помнишь, как ты помогал мне в трудные минуты? Помнишь, как ты брал меня на колени и терпеливо объяснял то, что мне, двенадцатилетней девочке, казалось сложным и непонятным? Помню, как однажды ты поссорился с бабушкой, которая хотела заставить меня пойти в храм. Я так люблю тебя, папа! Очень люблю. Я не могу спокойно смотреть на то, что теперь с тобой происходит. Папа, ты на ложном пути. Ты должен изменить свое отношение к жизни. Ты снова должен поверить в будущее. Ты должен бороться с трудностями, преодолевать их так, как преодолевал когда-то. Папа! У тебя ведь прекрасное прошлое! Ты не должен сегодня оставаться в тылу, позади тех, кто строит новую жизнь! Именно сегодня, когда воплощаются в жизнь твои идеалы.

КСАВЕРИЙ. Мои идеалы...

ВАНДА. Взгляни на себя, и увидишь, что ты все больше отдаляешься от нас, теряешь чувство бдительности по отношению к себе и к другим, что с каждым шагом ты все ближе к лагерю врага.

КСАВЕРИЙ. Ванда, ты совсем потеряла голову. Повторяешь, как попугай.

ВАНДА. Неправда! Неправда! Я говорю то, что чувствую. То, что у меня на душе. Это отражение моих убеждений, и мои слова не могут им противоречить. Зато в тебе я вижу столько противоречий! Одна мысль о них вызывает у меня панический ужас. Папа! Зачем ты женился на Ирене? Она делает тебя несчастным! Ирена тебе совершенно чужая! Завесила весь дом иконами! Не понимаю тебя. И не знаю, как тебе помочь. Порви с Иреной! Прошу тебя, порви! (Целует ему руки.) Умоляю, не делай того, что перечеркивает всю твою прошлую жизнь! Папа! Прошу тебя! Умоляю!

КСАВЕРИЙ. Перестань. (Ванда молчит.) Не кажется ли тебе, что правда, которая убивает, перестает быть правдой?

ВАНДА. О какой правде ты говорить?

КСАВЕРИЙ. Взгляни, Ванда, что со мной сделали. Я потерял талант, воображение, поэтический взгляд на мир. Во мне заду¬шили все способности. Заставили писать так, как я не умею! Заставили смотреть на мир так, как я не хочу! Заставили меня быть похожим на десятки других писателей, безликих, лишенных своего стиля. Я писал идиотские рассказы! Один... второй... третий... Эти рассказы ничего не стоят, ничего! Бесцветные, серые, скучные, бездарные! Впрочем, критики твердили о том, что эти рассказы — доказательство моего нового взгляда на мир, читатели делали вид, что им интересно, а я делал вид, что доволен ими. Вранье! Все вранье! Заперли меня в Польше, как в четырех стенах, как в ореховой скорлупе, и заставили делать вид, что я властелин мира! Заставляют меня творить, не заботясь о том, осталось ли у меня что-нибудь в душе! Кто вернет мне утраченные годы?! Кто заплатит за мои обиды?! Кто заплатит за бессонные ночи, когда я боролся с собой — знаешь, для чего? За то, чтобы быть таким, каким не умею! Кто мне заплатит за эти муки? За расправу над моей душой?!

ВАНДА. Папа, в какой тупик ты попал!

КСАВЕРИЙ. Да, конечно! Но мне хорошо в этом тупике, потому что я стал самим собой! Я хочу молчать! Не хочу ничего видеть! Ничего слышать! Хочу иметь право на грусть, на пессимизм, на одиночество, на сомнение, на пьяную икоту, на страх перед всем я всеми! Четвертинки водки хватает, чтобы оказаться в другой реальности, в другом измерении, где жизнь совершенно иная, легче и приятней? Четвертинка водки — вот мой пропуск в чудный мир иллюзий! Потому и пил, и буду пить, пока не подохну!

ВАНДА. Мне очень больно за тебя.

КСАВЕРИЙ. Ладно, хватит попусту болтать… Вчера вечером ты все слышала?

ВАНДА. Слышала.

КСАВЕРИЙ. Значит, подслушивала?

ВАНДА. Да. Я всю ночь не спала из-за этой истории. Не знала, что делать. Всякие мысли лезли в голову. Думала, у меня лихорадка. И я поняла, что должна тебе помочь. Папа, сделай что-нибудь, предприми, пойди куда-нибудь. Ты ничего не должен делать против нашего государства.

КСАВЕРИЙ. Чего же ты хочешь?

ВАНДА. Что ты собираешься делать с Недзицким?

КСАВЕРИЙ. Не знаю.

ВАНДА. А ты уверен, что Недзицкий не занимается подпольной деятельностью? Что все, что он тебе сказал — правда?

КСАВЕРИЙ. Да, Ванда, у тебя твердый характер. Тебе можно позавидовать, но я бы не хотел быть таким, как ты... Я скажу Недзицкому, чтобы он оставил наш дом.

ВАНДА. Разве это решает проблему?

КСАВЕРИЙ. Во всяком случае, это не полное свинство.

ВАНДА. Да, конечно... (Берет из шкафа плащ.)

КСАВЕРИЙ. Ты куда? Мы скоро будем обедать.

ВАНДА. Меня подружка пригласила на обед. (Выходит в дверь на кухню.)

ИРЕНА (входит). О чем ты говорил с Вандой?

КСАВЕРИЙ. Ни о чем.

ИРЕНА. Скажи мне правду. О чем ты с ней говорил?

КСАВЕРИЙ. О всякой ерунде.

ИРЕНА. Ванда знает, зачем приехал Недзицкий?

КСАВЕРИЙ. Знает.

ИРЕНА. И что?

КСАВЕРИЙ. Разве можно разговаривать с граммофонной пластинкой? (Звонок в дверь.) Это он. Открой. (Ирена выходит в прихожую.)

НЕДЗИЦКИЙ (входит). Здравствуй, Ксаверий. (Ирена входит за ним.) Я все уладил. Полный порядок.

ИРЕНА. Сейчас будем обедать. (Накрывает на стол, выходит на кухню.)

КСАВЕРИЙ. Хорошо, что все в порядке.

НЕДЗИЦКИЙ. Почему у тебя такой кислый вид?

ИРЕНА (входит с подносом, ставит на стол тарелки и суповую миску). Садитесь. (Все садятся, молча едят. Стук в дверь.)

КСАВЕРИЙ. Это наверняка Витович. Вот черт принес!

ИРЕНА. Войдите.

ВИТОВИЧ (входит). Приятного аппетита. Я помешал?

КСАВЕРИЙ. Да. (Недзицкий смотрит на Витовича.)

ВИТОВИЧ. Тогда извините.

ИРЕНА. Да нет, входите, пан Феликс. Ксаверий сегодня с похмелья в плохом настроении.

ВИТОВИЧ. А-а. (Ксаверию) Вчера днем я заходил к тебе, но не за¬стал. Я хотел тебе кое-что рассказать. У меня есть от¬личный сюжет для новеллы.

КСАВЕРИЙ. Зачем ты все время таскаешь мне свои сюжеты?

ВИТОВИЧ. Ну, если ты и из этого ничего не сделаешь...

КСАВЕРИЙ. Оставь меня, наконец, в покое! (Успокоившись) Садись.

ВИТОВИЧ (Подходит к Недзицкому). Позвольте представиться. (Недзицкий поднимается со стула.) Витович. (Недзицкий нечетко произносит свое имя.) Очень приятно. Я вам вчера дверь открывал. Не так ли? Прошу, не обращайте на меня внимания. (Недзицкий садится, ест.)

ИРЕНА (Витовичу). Хотите пообедать с нами?

ВИТОВИЧ. Нет, спасибо. Я уже пообедал. Впрочем, охотно выпью с вами чаю. (Садится, приглядывается к Недзицкому.)

КСАВЕРИЙ. Что за сюжет ты мне принес?

ВИТОВИЧ. Ага, уже заинтересовался?

КСАВЕРИЙ. Мне только интересно, играешь ли ты и здесь главную роль. (Недзицкому) Феликс всегда приносит мне такие сюжеты, в которых играет роль главного героя.

ВИТОВИЧ. Разве тебе никогда не хочется увидеть самого себя в том, что ты пишешь?

КСАВЕРИЙ. Ну, стоит ли все время писать о собственной судьбе? (Витович приглядывается к Недзицкому.) Что-то есть не хочется. (Отодвигает тарелку.)

ВИТОВИЧ. Перепил?

КСАВЕРИЙ. Видимо... И ревматизм замучил. Опять эта проклятая осень... (Витовичу) Что ты его все время рассматриваешь?

ИРЕНА. Петр — друг Ксаверия с детских лет.

ВИТОВИЧ (Недзицкому). Мне почему-то кажется, что я знаком с вами.

НЕДЗИЦКИЙ. У меня довольно заурядная внешность, поэтому люди часто...

ВИТОВИЧ. О, нет-нет, у вас вовсе не заурядная внешность. Седоватые короткие усы, тонкие губы, вытянутое лицо, нервный взгляд, немного грустный и немного ироничный. Вы аристократического происхождения?

НЕДЗИЦКИЙ. Да.

ВИТОВИЧ. По нынешним временам у вас лицо даже слишком выразительное.

КСАВЕРИЙ. Я и не знал, что ты такой отличный физиономист. (Встает из-за стола.)

ИРЕНА. Куда ты идешь?

КСАВЕРИЙ. К буфету.

ИРЕНА. Зачем?

КСАВЕРИЙ. Там еще осталось немного...

ИРЕНА. Сядь.

КСАВЕРИЙ (садится, закуривает). Знаешь, Феликс, мне сегодня приснился великолепный сон.

ИРЕНА. У Ксаверия так всегда — напьется, а потом видит великолепные сны.

КСАВЕРИЙ. Мне снилось, что я своими нервами воздействую на всех людей и на все предметы, что всеми своими клетками, всеми мышцами и артериями я связан с окружающим миром. Извозчик бил кнутом коня, а я корчился от боли. Повозка ехала по мостовой, а мне казалось, что она едет по мне. Дровосек рубил дерево, а я чувствовал, что он рубит меня. И представьте себе, когда я сел во сне на стул, чтобы немного отдохнуть от этих прометеевых мучений, я с криком вскочил, потому что сел на самого себя. Ну, каково? (Недзицкий и Ирена усмехаются, Витович молчит.) А теперь подумаем, как надо жить, чтобы не мучиться, чтобы порвать все связи с окружающим миром, чтобы существовать вне людей, вещей и событий? Ни с чем не быть связанным и стать абсолютно одиноким.

НЕДЗИЦКИЙ. Человек и так более одинок, чем ему кажется.

ВИТОВИЧ. Да, конечно... О, как это меня мучило когда-то!

ИРЕНА. Что вас мучило?

ВИТОВИЧ. Никак не мог вспомнить, где я видел твоего друга, Ксаверий. Но, наконец, вспомнил. (Недзицкому) Вы когда-нибудь работали в Познани? В госсельхозе? В году так... сорок... седьмом? (Недзицкий молчит.) Ваша фамилия... Недзицкий?

НЕДЗИЦКИЙ. Да.

ВИТОВИЧ. Тогда было следствие... Вы не помните следователя, который вас допрашивал? Это был я.

НЕДЗИЦКИЙ. Да, теперь узнаю вас.

ВИТОВИЧ. Против вас устроили травлю. Но мне было сразу ясно, что вы невиновны. Наверное, вы не знаете, что полгода спустя там целую группу посадили за незаконные операции.

НЕДЗИЦКИЙ. Группу-то посадили, а на меня пала тень.

ВИТОВИЧ. Какая тень?

НЕДЗИЦКИЙ. Тень неблагонадежности.

ВИТОВИЧ. Не понимаю.

НЕДЗИЦКИЙ. В общем-то, ничего конкретного. Это даже трудно определить. Но последствия были весьма серьезны.

ВИТОВИЧ. Очень интересно.

НЕДЗИЦКИЙ. Человек даже не чувствует, как вдруг он оказывается в полном одиночестве, нигде не может получить работу, со всех сторон его окружает туман недомолвок и беспокойных взглядов. Ведь вы прокурор?

ВИТОВИЧ. Да.

НЕДЗИЦКИЙ. Неужели вы никогда не встречались в своей прокурорской практике с человеком, попавшимся в сети, которые сплетены из тумана и двусмысленных усмешек? Конечно, такого человека нельзя осудить за противозаконные действия, но само его поведение уже становится поводом для подозрений. Эта паутина настолько крепка, что из нее не выбраться. И тогда человек хочет стать серым и неприметным, как мышь, забраться под землю либо перед всеми извиняться за то, что он смеет жить. А вы, пан прокурор, говорите о моей невиновности. Извините, но все это смешно, ведь моя невиновность абсолютно никого не волнует. Важно то, что я должен быть виновным. И вы это хорошо понимаете.

КСАВЕРИЙ. Может, хватит обо всем этом спорить.

ВИТОВИЧ. Почему?

ИРЕНА. Хотите чаю?

ВИТОВИЧ. С удовольствием. (Ирена уходит на кухню. Недзицкому) Я чувствую, вы чем-то обеспокоены... (Ксаверию) Я могу чем-то помочь твоему другу?

КСАВЕРИЙ. Петр не нуждается в помощи. (Ирена приносит чай, ставит его на стол.)

ВИТОВИЧ. А мне все-таки кажется, что нуждается.

ИРЕНА. Почему это вы так решили?

ВИТОВИЧ. Потому что у пана Недзицкого тревожный взгляд. (Ирена закуривает. Недзицкому) Я не хочу сказать, что вас преследуют, нет. Но ведь убегают не только от милиции. Можно убегать и от действительности. И делают это по-разному. Одни пьют, другие замыкаются в себе, третьи фантазируют, мечтают. Скажите, пан Петр, какой способ избрали вы?

НЕДЗИЦКИЙ. Но я никуда не собираюсь убегать, пан прокурор.

КСАВЕРИЙ. Ладно, хватит об этом.

ИРЕНА. Чай остывает.

ВИТОВИЧ. Конечно, много грустного в жизни. (Недзицкому) И у вас, и у Ксаверия, и у пани Ирены.

НЕДЗИЦКИЙ. А у вас?

ВИТОВИЧ. У меня?.. Взять, например, людей, которые живут в этом доме. Они все по-разному воспринимают революцию. Ксаверий в ней усомнился; для вас она, как мне кажется, —бездна, полная бесов; для пани Ирены — стихия, направленная против Бога; для Ванды — предмет восхищения; а для меня... Скажите, разве можно любить или ненавидеть воздух? Я дышу им. Если его не станет, я просто задохнусь. Поэтому моя грусть не уничтожает моей веры, так же, а вера не уничтожит моей грусти... Я помню заседание суда над солдатами из Армии Крайовой. Уже несколько дней шло рассмотрение дела. Я был обвинителем на этом закрытом процессе. Произношу речь. Вдруг из зала кто-то кричит: «Неправда! Армия Крайова — это польская армия!» Я спрашиваю: «Кто это крикнул?» И вижу только руки милиционеров и спину какого-то человека, которого выводят из зала. Я хочу сказать, чтобы он повернулся ко мне лицом, но слова застревают в горле, я чувствую, что еще минута — и этот человек канет в бездну, и я никогда не увижу его лица, не узнаю, как, он выглядит. Молчу. По залу идет шум, а я молчу, потому что не пойму, правда ли то, что произошло в зале, или все это мне привиделось, действительно ли кто-то кричал, или это во мне все кричало, правда ли то, что милиционеры кого-то выпроваживали из зала, или это все происходило во мне, что выпроваживали мою совесть куда-то... вне меня... далеко... вне моего понимания... (Недзицкому) Но моя грусть не уничтожает моей веры, так же, а вера не уничтожит моей грусти... (Недзицкий молчит. Ксаверий сидит, опустив голову на грудь.) Ну как ? Скажешь, плохая тема для рассказа?.. Ладно, я пойду. До свидания.

Уходит. Ксаверий ходит по комнате. Недзицкий молчит. Ирена смотрит на скатерть.

НЕДЗИЦКИЙ. Странный человек.

КСАВЕРИЙ. Дрянь!

ИРЕНА. Зачем ты так?

КСАВЕРИЙ. Провокатор!

ИРЕНА. Зачем ты оскорбляешь его?

Ксаверий молчит.

НЕДЗИЦКИЙ. Он о чем-то догадывается?

ИРЕНА. Не знаю.

КСАВЕРИЙ. А если и догадывается, так что?! Боишься? Тоже мне, герой! И мы боимся. Ну и что?!

НЕДЗИЦКИЙ. Я. не хочу подвергать опасности и пани Ирену, и тебя.

КСАВЕРИЙ. Ты только теперь об этом подумал? Вчера, прежде чем ты пришел сюда, надо было задуматься!

Стук в дверь.

ИРЕНА. Открой дверь. (Ксаверий идет к двери, ведущей в прихожую.) Ты куда? Стучат в дверь на кухне.

Ксаверий выходит на кухню и закрывает за собой дверь. Ирена закурила.

НЕДЗИЦКИЙ (закуривая). Мне действительно очень неприятно...

ИРЕНА. Прошу вас, не обращайте внимания на его слова. Он просто нервничает.

Ксаверий, смертельно бледный, возвращается с кухни, закрывает за собой дверь.

КСАВЕРИЙ (сдавленным голосом). Петр...

НЕДЗИЦКИЙ. Что?

КСАВЕРИЙ (неестественно усмехнувшись). Петр, можно?..

НЕДЗИЦКИЙ. Что случилось?

КСАВЕРИЙ. Можно тебя на кухню? (Ирена с тревогой смотрит на Ксаверия).

НЕДЗИЦКИЙ. Пожалуйста. (Выходит.)

Ксаверий стоит, словно окаменев.

ИРЕНА. Что случилось? (Ксаверий молчит, у него дрожат руки.) Кто пришел? Что случилось? (Ксаверий молчит. Ирена идет к двери на кухню.)

КСАВЕРИЙ (загораживая ей дорогу). Не ходи туда.

ИРЕНА. Что такое?

СОТРУДНИК СЛУЖБЫ БЕЗОПАСНОСТИ (войдя в комнату обращается к Ирене). Здравствуйте. (Ксаверию) Товарищ, завтра придете к следователю и дадите показания как свидетель. Вот повестка. В какое время вам удобно? (Ксаверий молчит.) Может быть, в районе двенадцати?

КСАВЕРИЙ. Да.

СОТРУДНИК СЛУЖБЫ БЕЗОПАСНОСТИ. Вот и хорошо. Значит, в двенадцать. (Пишет в повестке число.) Распишитесь в получении. (Ксаверий расписывается.) Вы хорошо поступили, товарищ. Проявили бдительность. Спасибо. (Подает ему руку. Ксаверий пожимает ее.) До свидания. (Уходит через кухню.)

ИРЕНА (неотрывно глядя на Ксаверия). Что ты наделал! Что ты наделал!

КСАВЕРИЙ (сдавленным голосом). Это не я... не я...

ИРЕНА. Боже правый... Боже правый...

А К Т  Т Р Е Т И Й

Вечер того же дня. В комнате царит полумрак. Ирена сидит в кресле. Ксаверий лежит на тахте.

ИРЕНА. Прошло всего несколько часов, а мне кажется, что целая вечность. (Ксаверий молчит.) Никак не могу поверить, что все это с нами действительно происходит. (Ксаверий молчит.) Да, это реальность. Страшная реальность.

КСАВЕРИЙ. О какой реальности ты говоришь?

ИРЕНА. О той, которая погубила тебя.

КСАВЕРИЙ (усмехаясь). Чепуха. Сколько мгновений — столько и реальностей, и все они разные. Одна — когда мучаешься, другая — когда радуешься. (Поднимается с тахты. Садится.) Одна реальность победителя, другая — побежденного; одна — ночи, другая — дня.

ИРЕНА. Где я? Что со мной происходит? Возможно ли это? Возможно ль? (Ксаверий включает радио. Слышится разговор об осенних работах на селе. Переключает программу. Звучит «Болеро» Равеля.) Зажги лампу.

КСАВЕРИЙ (садится). Хочется посидеть в темноте.

ИРЕНА. Боишься смотреть мне в глаза?

КСАВЕРИЙ. В темноте лучше. Кажется, что перестаешь существовать.

ИРЕНА (закрыла лицо руками). Иуда. (Разражается плачем.)

КСАВЕРИЙ. Не я его выдал. (Ирена плачет.) Не я его выдал! Это не я!

ИРЕНА (заикаясь). Лжешь. Ты лжешь.

КСАВЕРИЙ. Целый час тебе твержу, что не я его выдал!

ИРЕНА. Лжешь!

КСАВЕРИЙ. Не я его выдал! Ванда ходила к ним!

ИРЕНА. Ты ее послал!

КСАВЕРИЙ. Я ее не посылал. Ирена, прошу тебя...

ИРЕНА. Послал! Из трусости! Из страха! В тебе нет ничего, кроме страха! Ничего! Каждый твой нерв, каждое твое слово, каждая твоя мысль сотканы из страха!

КСАВЕРИЙ. Клянусь тебе всем святым, что у меня есть в жизни — я не посылал Ванду!

ИРЕНА. А что у тебя святого в жизни? Что? Бог? Партия? Родина? Дети? Я? В Бога не веришь. В партию не веришь. Родина тебе так же безразлична, как и дети... Я больше не могу с тобой жить. (Ксаверий выключает радио.) Почему мы не говорим откровенно о вещах, которые необходимо выяснить для нашей же пользы. Вероятно, мы уже и не любим друг друга. У тебя не хватает смелости мне об этом сказать. А у меня к тебе ничего кроме сочувствия не осталось. Ты погубил мою любовь. Когда я сижу около тебя, мне кажется, что все темные силы надвигаются на меня. Ксаверий, это наказание. ¬Я ¬знаю, это наказание.

КСАВЕРИЙ (шепотом). Какое наказание?

ИРЕНА. По моей вине ты бросил свою жену, я разрушила твою семью, пошла на гражданский брак с тобой, а зачем?.. Глупой была, наивной, думала, что могу тебя переделать, что под моим влиянием ты изменишь свою жизнь, станешь другим человеком. Я ошиблась. (Ксаверий молчит.) Моя любовь, мои поступки обернулись злом, хотя намерения были самыми добрыми. Так получилось. Я не смогла найти прямого, верного пути. Я изменила своей совести. Тяжело. (Ксаверий молчит.) Я заслужила эти муки. Бессонными ночами я прошу Бога о милости, чтобы он вернул силу моим молитвам. Ксаверий, я хочу вернуться к Богу! Но ты этому препятствуешь.

КСАВЕРИЙ. Ты хочешь уйти от меня?

ИРЕНА. Да.

КСАВЕРИЙ (шепотом). И куда ты пойдешь?

ИРЕНА. К сестре... А там будет видно.

КСАВЕРИЙ. Иди. Делай, что хочешь. Уходи от меня. Проклинай меня! Но об одном тебя прошу: не верь, что это я выдал Петра. Ирена, послушай... Это не я... правда... Как ты можешь думать, что это я? Ирена? Вот Ванда вернется и скажет тебе, Ирена...

Входит Ванда. Ирена подходит к окну, стоит спиной к Ванде и Ксаверию. Ксаверий подходит к Ванде, его губы дрожат, он хватает дочь за руку.

КСАВЕРИЙ. Говори, дрянь!

ВАНДА. Ты что, с ума сошел? Чего тебе от меня надо?

КСАВЕРИЙ. Говори! (Толкает ее. Ирена оборачивается. Ванда падает на стул. Ксаверий замахивается.) Ты!

ВАНДА (закрываясь руками). Папа! Папа!

ИРЕНА. Что ты делаешь?! Не бей ребенка!

КСАВЕРИЙ. Прочь! (Грубо отталкивает Ирену. Хватает Ванду за плечи, встряхивает ее и кричит.) Отвечай! Я тебя послал или нет?! Говори! Ну! Говори правду! Пусть Ирена услышит! (Ванда молчит.) Отвечай! (Ванда молчит.) Я хочу, чтобы Ирена услышала правду! Всю правду!

ВАНДА. Да. Ты меня послал. (Ксаверий словно онемел, ничего не может сказать. Ванда поднимается со стула.) Да. Ты.

КСАВЕРИЙ (совершенно беспомощно). Ирена... Ирена... Это неправда. Это не я! Это она... Это не я... (Протягивает к Ирене руку.) Ирена... Как тебе доказать, что она врет? Как? Я не знаю как... (Садится. Ирена надевает на себя плащ.) Это не я... не я... (Ирена уходит. Молчание. Ксаверий безразлично смотрит перед собой. Ванда стоит у стены, опустив голову.) Что ты наделала? (Ванда молчит.) Что ты наделала! Как ты могла это сделать? Ведь я... (Ванда молчит.) Ведь это... Ванда, скажи...

ВАНДА. Я не могла допустить, чтобы ты оказался по ту сторону баррикады, рядом о Иреной и Недзицким. Или, по-твоему, я должна была спокойно смотреть на то, что происходит в нашем доме? Я поняла, что ты неизбежно придешь в лагерь врага. Почувствовала, что наступил момент, когда решается твоя судьба, и что я не должна больше молчать. Поняла, что еще один неверный шаг, и ты окажешься на том берегу, откуда уже нет возврата.

КСАВЕРИЙ. И потому пошла туда?..

ВАНДА. Да. Пошла и сказала, что это ты меня прислал. Ведь не могла я сказать, что пришла втайне от тебя или против твоей воли. Я знаю, что поступила правильно.

КСАВЕРИЙ. И потому соврала Ирене, что это я тебя послал?

ВАНДА. Я хочу тебя освободить от Ирены. Она не понимает ни тебя, ни твоих переживаний. Она живет в другом измерении. Достаточно посмотреть на нее, когда она слушает лондонское радио, чтобы понять, каким вздором она живет. Воображает, что в один прекрасный день выглянет в окно и увидит разукрашенных уланов, скачущих по Краковскому предместью. Вот ее Польша! Что для нее невыполненный план? Что для нее борьба с неграмотностью? Наша боль — это не ее боль. Наши достижения — не ее достижения. Папа, Ирена должна уйти от тебя. Вот почему я в разговорах с нею говорила о тебе плохо, я хотела, чтобы она тебя возненавидела. Папа, я хочу, чтобы Ирена ушла от тебя. Хочу, чтобы ты вернулся к моей маме. Ты бросил замечательную, стойкую женщину, которая была для тебя настоящим товарищем во всех твоих трудах и заботах, которая много выстрадала, которая вынесла все невзгоды, пока ты сидел в тюрьме, в гитлеровском лагере. Я никогда не забуду ее слез!

КСАВЕРИЙ. И ты думаешь, что тем путем, который ты выбрала, можно переделать человека?

ВАНДА. Если бы моей матери грозила опасность, я старалась бы остеречь ее, защитить. И нет такой силы, которая бы мне помешала помочь ей. Моя идея — это моя мать. Она говорит со мной мамиными словами, смотрит ее глазами. Я люблю ее. А ты требуешь от меня, чтобы я молчала, когда вижу руку, хватающую ее за горло!

КСАВЕРИЙ. Ты ничего не понимаешь, Ванда. И, может быть, в этом твое счастье. Я хочу, чтобы ты была счастлива. (Кладет ей руку на плечо.) Ты молода. Еще ничего в жизни не видела, многого не знаешь. Не знаешь, что такое разочарование, что бывают такие страшные минуты, когда стоишь перед зеркалом, смотришь на свое лицо и не уз-наешь его. Не понимаешь, твое это лицо или только маска. ¬И внезапно начинаешь сомневаться в том, что твое лицо вообще существует. Кажется, что все эти морщины, гримасы — лишь черты одной из тысяч масок, которые надевает на себя человек. И вообще, возможно ли уви¬деть истинное свое лицо? Ведь каждое лицо — это маска. Я знаю, что моя маска так плотно прилегает к лицу, что иногда мне самому трудно различить, где ложь, а где правда. Когда поумнеешь, Ванда, ты вспомнишь мои слова. И только тогда ты поймешь меня. А теперь делай, что хочешь.

ВАНДА (хватает Ксаверия за руку). Ты пойдешь завтра давать показания? (Ксаверий освобождается из рук Ванды.) Ты дашь показания?

КСАВЕРИЙ. Если пойду, то должен буду солгать, что это я тебя послал. А если пойду и заявлю, что я тебя не посылал, то сам подпишу себе приговор. Если не пойду... Какой-то тупик! Страшный тупик! Это ты меня загнала в него! Ты! Из-за тебя я теперь бьюсь в эту стену! А головой ее не прошибить! Не прошибить! Ванда! Я не хочу тебя больше видеть! Вон из моего дома! Вон! Иди! Иди и делай, что хочешь!

ВАНДА. Это твое последнее слово?

КСАВЕРИЙ. Да, последнее! Слышишь, последнее!

ВАНДА. Хорошо, я уйду. Но запомни, папа, если что-то случится, ты всегда можешь рассчитывать на мою помощь. (Уходит.)

Ксаверий подходит к окну, открывает его настежь, глубоко вдыхает. Снаружи долетают звуки фортепиано. Кто-то играет прелюдию Шопена. Ксаверий подходит к буфету, что-то ищет. Не находит.. Ищет в шкафу. Из-за висящих там платьев вытаскивает бутылку водки. Приносит рюмку. Садится к столу и пьет. Одну, вторую, третью рюмку. Усмехается.

КСАВЕРИЙ. Мне, как и всякому старику, хватает двух рюмок, чтобы напиться. И хорошо. Так, по крайней мере, дешевле. А Ирена говорит, что я все деньги пропиваю. Она всегда все преувеличивает. (Снова пьет. Свесив голову на грудь, неподвижно сидит, только время от времени наполняет рюмку и выпивает. Издалека все еще доносятся звуки прелюдии.) Сколько лет играют этого Шопена, а что такое Польша, все никак не поймут. А может, это и не Польша? Может, это смерть звучит у Шопена? Кто знает? А смерть не может быть плохой, если она так же прекрасна, как музыка Шопена. (Смеется.) А, к черту эту музыку. (Молчание. Опрокидывает еще одну рюмку, смотрит с отвращением на бутылку, скидывает ее на пол.) Скука, серая скука. Вся жизнь — сплошная скука. За всю жизнь ни разу не увидел плодов своего труда. Ванда — вот плод моей жизни... Может, скука начинается, когда мы лишаемся плодов своего труда. А может, вся моя жизнь — ошибка? Как быстро она проходит. А ведь когда-то ее можно было хоть на минуту задержать, появлялась иллюзия существо¬вания. А что теперь? У меня нет даже настоящего. (Усмехается.) Прошлое перетекает в будущее. И только… и только... Ничего больше. (Смотрит перед собой.) Осень. Дым тянется по мертвым полям. Сквозь туман и дождь видны коровы, возвращающиеся с пастбища. Пастух, заку¬танный в холщовый плащ, играет на дудке грустную ме¬лодию... Родина. Моя родина... Почему на ней всегда было так печально, так горько, так безнадежно? Милая Польша... Иду вперед и знаю, что иду в никуда, без цели. Где-то на горизонте клубятся тучи, ветер все сильнее шумит в высохшей траве, поет в камышах, вздувает клубами дым, тянущийся из курных изб. Осень, бурная ночь. Почему в Польше столько пасмурных ночей? И так мало погожих дней? И почему люди в Польше так часто плачут? Издавна плачут, и плачут, и плачут... Может, Польша — это сплошной плач? Милая Польша... (Входит Витович.) Пришел?.. Хорошо, что пришел.

ВИТОВИЧ. Опять пьешь?

КСАВЕРИЙ. Тяжело, дружище, тяжело. Иногда нужно напиться... Играют... Знаешь, что это?

ВИТОВИЧ. Шопен.

КСАВЕРИЙ. А знаешь, кем был Шопен?

ВИТОВИЧ. Нет.

КСАВЕРИЙ. А я скажу тебе. Туберкулезником, как и ты. Но тогда еще не знали пневмоторакса и стрептомицина. Если б знали, то его бы спасли... Здоровье... Гигиена... Физическая сила... Чаянье народа! А культуру делали туберкулезники, сифилитики, типы с раздвоением личности, с пороком сердца, с нарушенным обменом веществ. Ну и что? Феликс, как выйти из этого лабиринта?.. А никак, выхода нет, понимаешь, нет... (Музыка смолкает. Витович молчит.) Во время обеда я наблюдал за тобой.

ВИТОВИЧ. Ну и что?

КСАВЕРИЙ. Я видел твое перекошенное лицо, круги под глазами и дрожащие руки.

ВИТОВИЧ. У тебя тоже руки дрожали.

КСАВЕРИЙ. Заметил?

ВИТОВИЧ. Да.

КСАВЕРИЙ. Научили нас следить за руками друг друга — правда?

ВИТОВИЧ. О чем ты?

КСАВЕРИЙ. О том же, о чем ты сейчас думаешь.

ВИТОВИЧ. Я думаю об Ирене. А ты о чем говоришь?

КСАВЕРИЙ. О Недзицком, черт бы его побрал... У тебя действительно произошла та история на суде?

ВИТОВИЧ. Какая история?

КСАВЕРИЙ. Ну та, которую ты так прекрасно рассказал во время обеда.

ВИТОВИЧ. Ты, видимо, был пьян. Разве я говорил о каком-то случае в суде? Тебе, наверное, что-то приснилось.

КСАВЕРИЙ. Не делай из меня идиота. (Витович молчит.) Ты говорил с Иреной?

ВИТОВИЧ. Говорил.

КСАВЕРИЙ. Она все тебе рассказала?

ВИТОВИЧ. Да. Он хотел сбежать за границу?

КСАВЕРИЙ. Кажется, хотел.

ВИТОВИЧ. Кажется?

КСАВЕРИЙ. Откуда я могу знать?

ВИТОВИЧ. Но он же тебе сказал.

КСАВЕРИЙ. Ничего он мне...

ВИТОВИЧ. Боишься меня?

КСАВЕРИЙ. Так же, как и ты меня. (Витович молчит.). Ванда подслушала мой разговор с Недзицким, пошла в милицию и донесла, что Петр хочет сбежать за границу. Хотела меня спасти… Хорошее средство, правда? А Ирена мне не верит. Твердит, что это я послал Ванду. Ты мне веришь?

ВИТОВИЧ. Верю.

КСАВЕРИЙ. Хорошо, хоть ты мне веришь. Какой приговор ожидает Недзицкого?

ВИТОВИЧ. Откуда я знаю.

КСАВЕРИЙ. Он хотел удрать за границу.

ВИТОВИЧ. Да.

КСАВЕРИЙ. На нем клеймо Армия Крайовой.

ВИТОВИЧ. Да.

КСАВЕРИЙ. Ну, а какой же?

ВИТОВИЧ. Но ведь он ни в чем не виновен.

КСАВЕРИЙ. Ты так считаешь? (Витович усмехается.) Считаешь, что он невиновен? (Витович молчит.) А я виновен?

ВИТОВИЧ. Нет.

КСАВЕРИЙ. А Ванда?

ВИТОВИЧ. Тоже нет.

КСАВЕРИЙ. А Ирена?

ВИТОВИЧ. Нет.

КСАВЕРИЙ. А ты знаешь, кто виновен? (Витович молчит.) Кто-то ведь должен быть виновным?! Кто-то виноват! (Витович молчит.) Идея?

ВИТОВИЧ. Нет.

КСАВЕРИЙ. Система?

ВИТОВИЧ. Нет.

КСАВЕРИЙ. Люди? (Витович молчит.) Какие? (Молчание.) Какие, Феликс?

ВИТОВИЧ. Люди, поверившие в то, что они боги.

Молчание.

КСАВЕРИЙ. Феликс, у меня к тебе большая просьба.

ВИТОВИЧ. Я слушаю.

КСАВЕРИЙ. Скажи Ирене, что это не я выдал Недзицкого. Убеди ее в этом. Ты это сможешь. Ты один можешь ей это растолковать. Видишь ли... я не могу примириться с мыслью, что Ирена считает меня подлецом. Меня это все время мучает. Это какое-то болезненное, унизительное чувство.

ВИТОВИЧ. Ладно, я постараюсь.

КСАВЕРИЙ. Обещаешь?

ВИТОВИЧ. Обещаю.

КСАВЕРИЙ. Феликс... (Витович поднимает голову и смотрит на Ксаверия.) Ты любишь Ирену?

ВИТОВИЧ. Люблю.

КСАВЕРИЙ. Очень любишь?

ВИТОВИЧ. Да.

КСАВЕРИЙ. Она нужна тебе?

ВИТОВИЧ. Да.

КСАВЕРИЙ. Не можешь жить без нее? (Витович молчит.) Когда-то я тоже так думал... Возьми ее себе. Я тебе ее дарю. (Входит Ирена.) Вернулась? А мы тут о тебе говорим. (Ирена снимает плащ.) Тебе не интересно, что мы тут о тебе говорили?

ИРЕНА. Ложись спать.

КСАВЕРИЙ. Ладно, пойду спать. Лягу на кухне у Ванды на кровати. Я выгнал ее из дома. Зачем мне такая дочь? Будь здорова, Ирена. Будь здоров, Феликс. Адье. (Уходит на кухню.)

ИРЕНА. Опять пил.. Совсем погубит свое здоровье. Он что, действительно выгнал Ванду из дома?

ВИТОВИЧ. Похоже, что да.

ИРЕНА. Что ни делает — все бестолково. Девчонка будет шататься по улице, а ведь уже ночь.

ВИТОВИЧ. Ничего с ней не случится. Пойдет спать к подруге, а завтра утром вернется. Ксаверий к тому времени проспится, встанет трезвый и опомнится.

Молчание.

ИРЕНА. Не знаю, пан Феликс, у кого попросить совета. Не знаю, что делать.

ВИТОВИЧ. Я готов вам помочь.

ИРЕНА. Я решила порвать с Ксаверием. (Витович молчит.) Не могу с ним дальше жить, не могу. Это выше моих сил.

ВИТОВИЧ. Мне кажется, что вы правильно сделаете, если уйдете от него.

ИРЕНА. Почему?

ВИТОВИЧ. Я сомневаюсь, что вы ему действительно нужны. Надо трезво смотреть на жизнь. Ксаверий — это ваше несчастье. Он ничего не может вам дать, да и вам уже нечем ради него пожертвовать. Бывают моменты, когда человек, жела¬ющий начать новую жизнь, должен признать несостоятель¬ность своих прежних целей и надежд.

ИРЕНА. Не знаю, хорошо ли я делаю, уходя от Ксаверия в такое тя¬желое для него время. Может, то, что я делаю, жестоко? Может, я должна остаться с ним и помочь ему выбраться из западни, в которую он попал? Должна его спасти? Разве нет?

ВИТОВИЧ. Вы хотите еще больше усложнить свою жизнь? Разве сейчас она недостаточно сложна? Не забивайте себе голову мыслями о Ксаверии. Его нужно предоставить самому себе. Вы его не спасете, а сами подвергнитесь этим флюидам разложения, которые Ксаверий распространяет вокруг себя.

ИРЕНА. Есть обязательства, дорогой пан Феликс, которые человек должен выполнять вопреки собственной воле.

Молчание.

ВИТОВИЧ. Я помню, как однажды пришел в эту комнату. Вы еще спали. Я замер на пороге. Услышал ваше спокойное, ровное дыхание и подумал, что так может спать только человек с очень чистой совестью.

ИРЕНА. Что вы такое говорите? У меня чистая совесть? (Горько усмехается.)

ВИТОВИЧ. Ваш грех — это гражданский брак! И то, что вы не ходите на исповедь. Не так ли? И это все ваши грехи. Смешные предрассудки! Вы не знаете, что такое грех! В моих снах люди кричат о справедливости, о праве на счастье, на доверие, в моих снах, пани Ирена, бесконечно тянутся останки людских душ, а это в сто раз ужаснее, чем вид сожженных городов, домов и фабрик. В моих снах тянутся разбитые жизни и исковерканные человеческие судьбы. А когда просыпаюсь — молчу. Я должен молчать. Потому что о чем мне говорить? Как? Как мне выкрикнуть свою горечь и боль, свое отчаянье? Как?! Скажите, где отыскать колокол, чтобы забить тревогу, колокол с сердцем, колокол с правдивым сердцем! Нет его. И я должен молчать! Это молчание — величайший грех. Не перед вашим Богом, но перед людьми! Перед всеми, кто желает спокойной жизни, безмятежного домашнего очага, работы, дающей счастье, полного воплощения тех идей, ради которых мучались в тюрьмах и лагерях, за которые выплевывали куски своих легких, как это делаю я! Как я! (Начинает кашлять.) В моей комнате душно, жарко. Моя постель горяча, страшно горяча. Может, от моих дырявых легких, может, от моих мыслей. И тогда я ищу рядом с собой вас. Ксаверию вы не нужны. Вы нужны мне.

ИРЕНА. Может, я действительно не нужна Ксаверию. Может, я здесь и не нужна. Чем я могу помочь человеку, который сознатель¬но катится в пропасть. (Закрывает лицо руками.) Как можно жить с Иудой? Как можно жить с Иудой? (Витович смотрит на Ирену.) Это выше моих сил.

ВИТОВИЧ. Пани Ирена. (Ирена поднимает голову.) Я хочу задать вам один вопрос, на который вы должны мне искренне ответить.

ИРЕНА. Спрашивайте.

ВИТОВИЧ. Вы бы решились расстаться с Ксаверием, если бы оказалось, что...

ИРЕНА. Почему вы замолчали?

ВИТОВИЧ. Что Ксаверий вовсе не Иуда?

ИРЕНА. Если бы оказалось, что Ксаверий...

ВИТОВИЧ. Да.

ИРЕНА. Если бы так оказалось?

ВИТОВИЧ. Искренне отвечайте.

ИРЕНА. Я постаралась бы ему помочь.

ВИТОВИЧ. И вернулись бы к нему?

ИРЕНА. Есть обязательства, дорогой пан Феликс, которые человек должен выполнять даже вопреки собственной воле.

Продолжительное молчание.

ВИТОВИЧ (закурив, несколько раз проходит по комнате, останавливается перед Иреной и после некоторого колебания говорит сухо, коротко). Ксаверий не посылал Ванду.

ИРЕНА. Не понимаю.

ВИТОВИЧ. Считайте, что я уверен в этом.

ИРЕНА. В чем?

ВИТОВИЧ. В том, что я вам сказал.

ИРЕНА. Откуда вы это знаете?

ВИТОВИЧ. Неужели и мне вы не верите?

ИРЕНА. Постойте...

ВИТОВИЧ. Поймите, после всего, что мы тут друг другу сказали, вы не можете сомневаться в моей правдивости. Ксаверий не посылал Ванду. Ванда соврала из лучших побуждений, желая спасти своего отца. Впрочем, любой, кто хоть немного знает Ксаверия, должен понимать, что он неспособен принять никакого решения — ни хорошего, ни плохого. Это человек, который умеет только колебаться, ходить вокруг да около, мучить себя совершенно бессмысленной борьбой, мучить и себя, и других...

ИРЕНА. Пан Феликс...

ВИТОВИЧ. Все в порядке, пани Ирена.

ИРЕНА. Пан Феликс!

ВИТОВИЧ. Пойдите, разбудите Ксаверия. И, пожалуйста, скажите ему, что вы верите в его невиновность.

ИРЕНА (после некоторого колебания). Хорошо, я разбужу его.

Выходит на кухню, оставив дверь полуоткрытой. Витович садится в кресло, закуривает.

ИРЕНА (с кухни). Лампочка перегорела... (Витович молчит.) Ксаверий... Никак не найду спички... А, вот... (Зажигает спичку.) Ксаверий... (Громче.) Ну, просыпайся. Вставай, Ксаверий, поговорим. (Еще громче.) Ксаверий! Ксаверий! Ну, что ты?! Что с тобой?! (Молчание. Внезапно отчаянно кричит.) Боже правый! Боже правый! (Витович срывается с места, бежит на кухню. Ирена входит в комнату, с трудом держится на ногах. Смертельно бледная, шепчет помертвевшим голосом.) Что ты наделал, Ксаверий? Что ты наделал? (Разражается безумным плачем. Входит Витович.) Как он мог это сделать? Как он мог это сделать?

ВИТОВИЧ (шепотом). Он выбрал молчание...

Занавес медленно опускается.

Закопане, 1951